Mychar закрывается 1 мая 2021 года
Пожалуйста, сохраните необходимые вам публикации и изображения до истечения срока.
Внимание: материал с «шок-контентом»!
Опубликованный на этой странице текст содержит описание жестоких убийств, пыток, расчленений или отыгрыш гномов.
Не читайте его, если вы младше 18 лет или сторонитесь подобного.

Сердце полуночи Глава 4. Дьявольски холодный дождь

Освальд "Потрошитель" Андерфелс
Каэтана Ре Альби

Нервный, прыгающий свет. Тени, похожие на клочья, комки, полотнища мрака. Нож — будто огненной кистью мазнули по полотнищу. Неподвижная фигура в углу.
Боль.
Его боль.
Холод. Пустота и холод, которые не согреть... Его лицо было правдивей него. Он действительно был как Рик. Только Рика было кому удержать за рукав, когда у него становилось такое лицо... и он не охотился по городам на мирных людей.
— Извини, — сказала Каэтана фигуре в углу. — Мне действительно жаль.
Не то чтобы она не догадывалась, что участь ее будет незавидна. Догадывалась. Но она не может ее изменить. А значит — нужно сосредоточиться и призывать Свет... и пусть неизбежное свершится.
Огонь освещал ее лицо, снова ставшее печальным и строгим. Ей было страшно, но страх бродил где-то на задворках души, не смея войти без разрешения.
Жрица умела владеть собой.
Рыцарь смерти застыл, сунув нож в угли. Медленно повернул голову. Его глаз тускло светился в темноте.
— Довольно лжи, — сказал он, и на этот раз его голос был холодным. Пустым и мертвым. Он снова впал в свою эмоциональную кому. — Думаю, ты знаешь, зачем я принес тебя сюда. — Его рука сжала рукоять ножа с такой силой, что могла бы попросту переломить его. Лезвие постепенно становилось раскаленным докрасна. — Вы, смертные, все так похожи. Бежите в страхе от того, чего не в силах понять.
Он встал и осмотрел лезвие, дотронувшись кончиком пальца до него и тут же отдернув. Мертвая плоть зашипела, соприкоснувшись с раскаленным металлом.
— Ты останешься здесь, — продолжал говорить он, почти что устало приближаясь к Каэтане. — Со мной. Навсегда. Понимаешь? — он повертел нож в руках, глядя на жрицу пустым взглядом.
— Навсегда меня не хватит... а со лжи не надо было начинать.
На нож Каэтана не смотрела. Только в лицо, на котором блики и тени скрыли, сгладили отметины смерти, отчего оно стало красивым и злым.
Только в единственный глаз, полный светящегося льда. Жидкий, курящийся свет таял во мраке подвала, не в силах перебить красные огненные блики на лице рыцаря.
Ее боль не даст ему больше сил, чем она могла бы отдать сама.
Ох, Рик... неужели для кого-то ты был таким же...
— Как тебя зовут? — спросила она, будто напоследок. Не знакомиться бы с таким выражением, а навеки прощаться.
Хотя в такой ситуации вообще мало кто интересуется именами.
Андерфелс помедлил, разглядывая Каэтану. Она вела себя странно. Недавно она в страхе убегала, пытаясь избежать своей судьбы, а теперь словно смирилась. Но это было неважно. Каждое смертное существо испытывает боль. Он хотел отдать ей свое страдание, чтобы она страдала вместо него... И знал этому лишь один способ.
— Освальд, — прошелестел он, не понимая, зачем назвал ей свое смертное имя. Уже почти забыл, как оно ощущается, когда его произносят. Резкое, острое, как осколок льда, истинно-северное, нордскольское. Он наклонился над Каэтаной и сказал почти что с нежностью:
— Забери мою боль, смертная. Я отдаю ее тебе. — С этими словами он резко вогнал раскаленный нож в плечо жрицы. Сейчас его разум был холоден. Он достаточно понимал в строении человеческого тела, чтобы не убивать жертву раньше времени, но причинять как можно больше боли.
Нож вошел в ее плечо, как в масло, и комната разом наполнилась едким дымом и удушающим запахом паленой плоти.
Каэтана подавилась вдохом. Боль выгнула ее дугой — на излом, до стона сквозь стиснутые зубы. Девушка врезалась затылком в стену, сбив о шершавый камень прическу-узел. Расправляясь, хлынули ей на плечи и спину темные, осенние волосы — будто укрыть пытались. Слезы сами собой просочились из-под сомкнутых век...
Боль.
Боль не бывает своей или чужой. Она одна, одна на весь мир. Она общая, как и жизнь. И жизнь всегда побеждает ее, растворяет в себе, заполняет, как вода заполняет раны в земле...
Боль прожгла Каэтану насквозь, уступив дорогу этой вездесущей жизни — жизни, которая никогда не иссякнет, потому что бесконечно порождает саму себя.
Ее можно было почувствовать, эту жизнь. Невесомое, ласковое тепло — такое тонкое, обманчиво-бессильное. Боль отступила, отдалилась от жрицы, словно смытая им...
Андерфелс наклонился к ней, и если бы не обстоятельства, то могло бы показаться, что он хотел ее поцеловать... Но он только смотрел на нее. Смотрел на то, как побледнело ее лицо, на сжатые губы, подавляющие крик, на слезы, текущие по ее щекам, на растрепанные волосы. Страдание очищало. Оно срывало все нанесенные покровы морали, нравственности, стыдливости, заставляя человека превращаться в то, чем он в действительности являлся. В ней больше не было благочестивости. Так же, как и в нем.
Рыцарь смерти надавил на рукоятку, вжимая лезвие в плечо жрицы и медленно поворачивая его. Кровь не текла — раскаленный металл мгновенно прижег рану, так что он мог не боятся, что девушка истечет кровью. Ее прерывистое дыхание, вырывавшееся из легких, было словно музыка для его ушей, но потом что-то случилось, и она стала дышать ровнее.
Что-то было не так.
— Почему ты молчишь? — прошептал Андерфелс, приближая к ней лицо и заглядывая в глаза. — Я хочу услышать, как ты поешь.
Он выдернул нож из ее плеча, оставив обожженную рану, вокруг которой на коже были видны следы ожогов. Рыцарь облизнул губы, точней то, что от них осталось, и внимательно наблюдал за жрицей.
А жрица дышала все ровнее и тише, и глубокое сосредоточение разгладило ее смятое судорогой лицо. Обожженная рана схватывалась сама собой. Даже плечо не распухло.
Открыв наконец глаза, Каэтана увидела над собой склонившегося рыцаря смерти.
У него было имя холодного ветра. Вечного ветра, летящего над северными горами, полного еле слышимым шелестом, звоном, шепотом льдинок, несомых им из никогда в никогда... У него была боль, которую он жаждал отдать, и пустота, которую он тщетно пытался заполнить.
Ему нельзя было помочь. Ни добровольно, ни... так. Разве только на краткое время.
Жаль...
Серые глаза в мокрых от слез ресницах смотрели грустно и как-то вопросительно.
Ненависть разорвалась в разуме Андерфелса, как осколочная бомба, и он закричал, как будто вместо нее, как будто это ему в плечо воткнули нож... В этом крике была нечеловеческая боль и какое-то тупое отчаяние. Размахнувшись, он ударил жрицу по щеке так, что она упала набок, и тут же подхватил ее, сжав шею.
— Ты... ты... — он захлебывался, не переставая кричать, его глаз дернулся как в припадке. Она будто не чувствовала боли. Ей не было страшно. Что же она такое? Он никак не мог понять, и это бесило все больше и больше.
Рыцарь смерти поднялся, дернув жрицу за собой и подняв ее над землей, сжимая ее горло, но не достаточно сильно, чтобы повредить ей. Несколько секунд смотрел на нее, оскалившись в невыносимой ярости, а затем впился в ее губы в некоем гротескном подобии поцелуя. В его рот потекла ее кровь из прокушенной губы и языка, обжигая мертвую плоть и наполняя его ощущением эйфории, которая, впрочем, не могла перебить остальные чувства.
Закончив, он бросил девушку на пол.
— Ты принадлежишь мне, — прошипел он. По его подбородку стекала струйка крови. — Я отдам тебе все. Чтобы ты почувствовала то, что чувствую я.
С этими словами он развернулся и направился в свой угол, однако не замер, а принялся метаться из стороны в сторону. То, что при этом он не издавал ни звука, кроме стука шагов по полу и шелеста плаща, делало его поведение пугающим.
Скованная Каэтана медленно, с трудом, села на полу. Вновь прислонилась к стене. Наклонила голову, кое-как утерла о плечо окровавленный рот.
Она наблюдала за метаниями рыцаря смерти, все более напряженно хмурясь, и это выражение ее лица чем-то напоминало недавнюю гримасу боли.
Наконец Освальд успокоился, или так казалось, поскольку он остановился у стены и сложил руки на груди. Он несколько минут разглядывал Каэтану, о чем-то размышляя.
— Ты не боишься боли, — сказал он гораздо более спокойно. — Но я, кажется, знаю, как сделать так, чтобы ты страдала. Пусть ты не будешь чувствовать это телом, но ты почувствуешь душой.
Он медленно, аккуратно поправил перчатки и подошел к Каэтане, присев рядом с ней и погладив ее по щеке.
— У нас будет достаточно времени, чтобы узнать друг друга, — проскрипел он, и в его голосе проскользнули издевательские нотки. — Но ты же понимаешь, что в конце концов я заберу твою жизнь.
Его рука больно впилась в ее подбородок, повернув ее лицо к рыцарю смерти.
— Посмотри на меня, — резанул ее голос Андерфелса. — Посмотри на меня! — крикнул он, что-то ища в ее лице, что-то, чему сам не мог дать объяснения. Страх? Она не боялась его. Отвращение? Жалость? Может быть... Других чувств живые не могли испытывать к нежити.
Каэтана посмотрела. В общем-то, можно было не кричать — она и так смотрела на него.
Внимательный, усталый взгляд.
Кровь, растертая по лицу.
— Если боль умножить на два, ее не станет меньше, — сказала она наконец. — Надо придумать что-то другое, наверное...
Освальд фыркнул. Она понятия не имела, о чем говорит. Может быть, она поймет, когда увидит смерть, отражающуюся в собственных глазах, смерть, которую не сможет остановить. Неотвратимость — вот что напугает ее, вкупе с ощущением собственного бессилия. Бросив последний, холодно-режущий взгляд на Каэтану, рыцарь смерти взял меч и молча направился к выходу. У двери он обернулся.
— Я скоро вернусь, — сказал он усталым голосом. — Постараюсь не задерживаться.
С этими словами он вышел, захлопнув дверь так, что с потолка и стен посыпалась земля и щепки гнилых досок, а в углу панически забилась мышь, пытаясь скрыться от неведомой опасности.

…Прошло уже несколько часов с того времени, как Каэтана повстречала Андерфелса у Собора и эта встреча оказалась для нее роковой. Рыцарь смерти вышел на улицу и прислонился к стене в темном переулке у Квартала Дворфов, там, где он пересекался с Соборным, и резко вдохнул свежий ночной воздух. В его разуме билась ненависть, которую почти невозможно было скрыть.
Да как она посмела, думал он. Как посмела эта смертная девушка отвергнуть то, что он с такой искренностью предложил ей? Он хотел, чтобы она почувствовала его так же, как он чувствовал ее. Он ощущал исходящую от нее волну света, биение жизни, стук сердца, который молотом отдавался в его ушах и заставлял желать ее все сильнее и сильнее. Если бы он остался там, то убил бы ее. Слишком велик был соблазн. Но она, кажется, не понимала, что ему от нее нужно.
Все эти убийства, вся эта боль… Это было сделано лишь с одной целью. Андерфелс хотел снова почувствовать себя живым. И хотя он долгое время пытался не думать об этом, факт оставался фактом. Он никогда не сможет смириться с пустотой, воцарившейся в нем после смерти, никогда не сможет привыкнуть к своему неподвижному, мертвому телу, в которое некто, обладающий самым извращенным и жестоким сознанием, вселил душу. А была ли живой его душа? Рыцарь не знал. Он хотел думать, что это было лишь хрупкой надеждой, разбившейся о неумолимую реальность. Но может быть, то, что он испытывает к жрице, имеет под собой основание совсем не такое, как он предполагал. Да, больше всего на свете он желал убить ее, выпить ее досуха, оставить от нее только мертвый и холодный остов. Он хотел поглотить ее, но знал — как только она умрет, и пройдет обычная эйфория, ее душа навсегда исчезнет, раствориться в пустоте, которой был он сам. И что тогда?
Он сильно ударил рукой по каменной стене здания. Потом еще раз, и еще, и еще, пока пальцы не хрустнули, а из костяшек не потекла мутная белесая жидкость, заменяющая ему кровь. Рыцарь поднес руку к глазам и внимательно посмотрел на нее. Какая прихоть судьбы превратило его в это? В чудовище, которое знает только смерть, только страдание. Раньше, когда был жив Король, Андерфелс не думал об этом. Он просто служил, слушая блаженный голос Короля в своем разуме, побуждающий его идти вперед и нести хаос в мир живых. Он был счастлив, если это можно так назвать. По крайней мере, до этого он никогда не задумывался, зачем существует и есть ли смысл в том, что он делает.
А теперь Король мертв, и ему нет места в этом мире. Он надеялся, где-то глубоко в душе, что жрица хотя бы попытается понять его, но она ненавидела его. Презирала. Он был в этом уверен. Сжав зубы, Андерфелс отошел от стены и огляделся. Теперь он знал, как заставить ее умолять и кричать… Нужно было только дождаться. Он медленно пошел вдоль по переулку, выхватывая из темноты скрытые тенью предметы. Здесь, в этом переулке, часто можно было встретить бродяг и оборванцев, что днем стояли с протянутой рукой у Собора, а ночью спали здесь, за ящиками, укрывшись от непогоды изорванным тряпьем. Ему сгодился бы любой человек, но как назло сейчас никого не было. Люди как будто почуяли, что им лучше держаться от этого места подальше. Но Андерфелс никуда не торопился. Он слился с тенью, ожидая, затаившись, как огромный черный паук в своей паутине, поджидающий беспечную жертву, чтобы высосать ее до конца.
И удача наконец улыбнулась ему — он услышал шаги, но даже прежде этого он услышал жизнь. Кто-то шел в переулок, не подозревая о подстерегающей его опасности… Кто-то совсем молодой, беспечный, возможно, ребенок. Андерфелс затаился, почти не двигаясь и не издавая ни единого звука, даже дыхание не вырывалось из его груди. Он был идеальным убийцей, созданной для того, чтобы лишать смертных жизни и поглощать их кровь. Теперь он был благодарен Королю, который сделал его таким.
Это был мальчик лет четырнадцати, которого рыцарь частенько замечал у Собора, когда следил за Каэтаной. Оборванец был хитер для своих лет — днем он прикидывался несчастным сиротой, прося подаяния и пользуясь благосклонностью местных жрецов, а ночью отправлялся в Квартал Дворфов и срезал кошельки. Куда он девал деньги, рыцарь не знал, да и не хотел знать, но мальчишка часто ночевал в переулке, спрятавшись за ящиками, как маленькая городская крыса. Лицо Андерфелса исказилось в гримасе отвращения.
Смертные… Вся их короткая жизнь была подчиненная определенным правилам. Они рождались, вырастали, заводили детей и снова и снова рвались в бессмысленное уничтожение друг друга. Они предавали, воровали, убивали себе подобных, и с какой целью? Получить еще больше золота, вырваться в этой бесконечной гонке вперед, затаптывая отстающих. Их жизнь была еще более бессмысленной, чем его жалкое существование. Он убивал, подчиняясь извечному зову, заложенному в нем немертвой природой, а они… они делали это без всякой причины. Они строили города и стены, скрывая свои искаженные ужасом лица, надевали маски добродетели, выжидая момента, чтобы вонзить нож в спину своего брата. Как вот этот мальчишка, который воровал ради пропитания или ради защиты, но не потому, что так ему подсказывала природа. Он был отвратителен рыцарю смерти.
Он подойдет.
Андерфелс бесшумно выступил вперед, когда мальчишка поравнялся с ним, и быстро обхватил его за шею — тот даже не успел пикнуть. Холодные пальцы сжали его горло, перехватывая дыхание, и после нескольких секунд мучительных судорог его тело обмякло, безвольным мешком повиснув в руках рыцаря смерти. Он потерял сознание, но был еще жив. Осмотревшись, Андерфелс убедился, что никто не видел происходящего в темноте. Все заняло слишком мало времени, мальчик не успел даже понять, что произошло. Взяв его на руки, Андерфелс направился обратно в подвал.

Дверь со скрипом отворилась, и в подвал проник лунный свет. Но он не стал задерживаться здесь, как будто чувствуя, что в этой обители тьмы ему нет места. Раздался грохот, и чье-то худощавое тело скатилось по ступеням. Это был мальчишка. Кажется, его звали Шейн — он часто околачивался возле Собора, но никто не придавал ему особого значения. Следом за ним медленно по ступенькам спустился Андерфелс. Заперев двери, он повернулся к жрице и улыбнулся ей. Холодно, с ненавистью, но одновременно с нежностью. Это было ужасающее зрелище.
Каэтана вздрогнула от скрипа дверей. Все это время, пока рыцаря смерти не было здесь, она пыталась успокоиться, но хаос, царящий в ее душе, не подпускал к ней жреческое сосредоточение. В подвале было холодно и сыро. Шуршали крысы. Ныла прокушенная губа, скованные за спиной руки затекли и тоже ныли, в плечо изнутри молотом била кровь… Только когда ее мучитель ушел, ей стало по-настоящему страшно — ведь теперь рядом не было оглушительного ощущения его боли и ненависти, и незачем было собирать волю в кулак, чтобы противостоять.
Пока незачем…
Сперва Каэтане показалось, что рыцарь сбросил с лестницы мертвеца.
— Думаю, мы можем немного развлечься, — бросил он, подходя к Шейну и хлопая его по щекам. Через несколько минут тот очнулся, открыл глаза и осоловелым взглядом попытался осмотреться. Увидев перед собой лицо Андерфелса, он с придушенным воплем отпрянул назад, закрывая лицо руками. Он боялся… это было то, что нужно.
— Лучше бы тебе не кричать, — сказал Андерфелс, отступив и разглядывая мальчишку, как разглядывает нищий внезапно свалившийся на его голову королевский обед. — Все равно отсюда тебя никто не услышит.
Он взял Шейна за руку и рывком поднял на ноги, заставляя его посмотреть на жрицу. По лицу мальчика катились слезы страха, он был почти в панике, которая заставляла его ноги подкашиваться.
— Посмотри, какая красавица, — продолжил Андерфелс, подводя сопротивляющегося Шейна к Каэтане и указывая на нее рукой. — Нравится?
Шейн наконец разлепил пересохшие от страха губы и прохрипел:
— Н-не… убивайте… меня…
Жрица инстинктивно рванулась в тщетной попытке освободиться. Нет, нет, не надо, что бы ты ни задумал… зачем, у тебя же есть я…не трогай его…
Цепь звякнула. Железо оков лишь до крови ободрало запястья — будто напомнило о бесполезности любых усилий. Тогда Каэтана попыталась подняться. Со второй или третьей попытки ей удалось встать на колени.
— Не надо, — взмолилась она. — Не трогай его. Пожалуйста.
Она знала, что это не поможет. Знала, что жадная тварь не выпустит добычу. Знала — но все равно просила, отчаянно и страстно, и какой-то самой неразумной частью души надеялась непонятно на что.
Путаясь в длинной мантии, болезненно передергивая плечами и теряя равновесие из-за скованных рук, Каэтана зачем-то старалась подняться на ноги. Взгляд расширенных глаз метался от рыцаря смерти к его новой жертве.
Страх накатывал на жрицу волна за волной — жгучий, душный. Отчаянный. Может, это был страх мальчишки, а может, и ее собственный страх…
Сухой, кашляющий звук прорезал глухую тишину подвала. Его можно было принять за отдаленный лай охрипшей собаки, но через секунду стало понятно — рыцарь смерти смеялся.
— Убивать тебя? Нет, я этого не планирую. Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. Сделаешь — и уйдешь отсюда живым. Не сделаешь — я сдеру с тебя кожу, и поверь, мне я сделаю так, что ты будешь еще жив…
Мальчик кивнул, выкаченными глазами глядя на девушку. Он как будто не понимал до конца, что происходит, и слегка подергивался, стремясь вырваться и понимая всю тщетность этой попытки.
— Да, — наконец прошептал он, зажмурившись и пытаясь подавить дрожь. Ох, не стоило ему ходить сегодня ночью в переулок, не стоило… Но теперь все его мысли занимала только одна идея — он хотел жить. Он только начал строить свою жизнь, начал зарабатывать, и скоро ему не придется просить милостыню или воровать, скоро… Мысль прервалась, уступив место пугающей действительности. Смерть была совсем рядом, она смотрела на него издевательским взором сверкающего синего глаза из-под капюшона и скалила свою ухмылку.
— Замечательно, — почти по слогам произнес Андерфелс, толкая Шейна к Каэтане и отходя на пару шагов. Он облизывался, как будто предвкушая будущее веселье. — Я хочу, чтобы ты снял с нее одежду. Давай же, видишь, она не может сделать это сама, — он кивнул за скованные руки жрицы, — Можешь взять нож.
Он бросил остывший, покрытый чем-то черным и зловонным нож Шейну. Оружие упало на пол рядом с его рукой, и мальчишка затрясся. Он посмотрел на жрицу с отчаянным желанием найти в ней поддержку, хоть какую-то, но увидел лишь окровавленные губы и опаленную рану на плече. Эта девушка была здесь такой же пленницей, как и он сам. От нее помощи ждать было бы глупо.
— Помогите мне, — едва слышно прошептал парнишка, подползая к жрице с ножом в руке и захлебываясь слезами. — Пожалуйста… я не хочу…
Каэтана еще раз дернула руками, будто пыталась освободиться. Она была в отчаянии. Невыносимый ужас мальчика резал ее больнее ножа — она не могла помочь, не могла избавить его от этого кошмара...
Все усилия будут напрасны. Все обратится в ничто, в пустоту, все канет во мрак, закружится хлопьями пепла и боли в остывшем, вымерзшем мире...
Нет. Нельзя паниковать. Может быть, рыцарь смерти все-таки отпустит парнишку. Ведь был же он когда-то человеком, в конце концов! И Каэтана не верила — не могла, не хотела поверить, — что в его мире не осталось больше ничего, кроме боли и холода.
— Не плачь, — прошептала она, прекратив бессмысленно дергать цепь. — Делай то, что он говорит…
Андерфелс наблюдал за этой картиной с бесконечным терпением. В конце концов Шейн сделает то, чего хочет рыцарь смерти. Живые всегда были готовы на все, на любые подлости, на любые зверства, лишь бы сохранить остатки своего жалкого существования. Кроме, пожалуй, Каэтаны, но она была другой. Он хотел бы думать, что она такая же мерзкая, как и все люди, но не мог не признать, что ошибался.
Шейн понял, что поддержки ждать неоткуда, и медленно поднял руку с зажатым в ней ножом, глядя на жрицу.
— Простите меня, мисс, — сказал он дрожащим голосом, неуверенно приближаясь к ней. — Простите, я не хотел… — Всхлипывая, он принялся разрезать ее мантию. Нож то и дело соскальзывал, попадая по пальцам мальчишки, но он не чувствовал боли. Он хотел сделать все, о чем просил тот странный человек в плаще, чтобы тот наконец отпустил его. В подвале витал ощутимый запах чего-то горелого, а еще — застарелой смерти и гниения. В углу закопошились крысы, которые тоже почуяли страх — но они ждали. Их час еще настанет… Он всегда настает.
Шейн старался делать все аккуратно, чтобы не причинить Каэтане неудобств, но трясущиеся руки все время подводили. В итоге он провозился гораздо дольше, чем мог бы, но Андерфелс не хотел мешать. Он умел ждать, как никто… единственное, что мертвые умеют делать хорошо — это ждать.
В конце концов мальчишка все-таки сумел стащить изрезанную мантию с жрицы и теперь мял ее в руках, неуверенный, что должен делать дальше. Он покраснел, отводя взгляд, но наткнулся на темный угол, кишащий крысами, и зажмурился. Куда бы он ни посмотрел — везде было одно только отчаяние и безысходность.
Нагота принесла с собой чувство обреченной, отчаянной беззащитности. Боли Каэтана не боялась. Она натерпелась ее более чем достаточно — и своей, и чужой, — и знала, как исцелить ее или защититься, заслониться стеной сосредоточения. Но это было хуже боли. Ведь чужой страх и обреченность не исцелишь, во всяком случае, здесь и сейчас. Это так же невозможно, как заполнить ту бездонную пустоту внутри рыцаря смерти — боль, ненависть, безысходность… То, что Каэтана на миг вдохнула в себя, когда он жег ее ножом.
Что же ты задумал, в конце концов…
— Молодец, — кивнул Андерфелс, прислоняясь к стене и складывая руки на груди. — Теперь я хочу, чтобы ты сделал кое-что еще. Будь у меня возможность, я бы сделал это сам.
Он подошел к Шейну и рывком повернул его голову так, чтобы он смотрел на жрицу.
— Посмотри на нее. Ей очень больно, она страдает. Хочешь помочь ей?
Мальчик кивнул, подавив дрожь отвращения, прошедшую по его телу от прикосновения нечестивого рыцаря.
Глаз Андерфелса впился в бледное лицо Каэтаны, и по его губам зазмеилась улыбка. То, что он задумал, должно было навсегда показать ей, кому она теперь принадлежит. Собьет с нее эту чертову спесь.
— А теперь, мальчик, — прошептал Андерфелс, не отводя взгляда от Каэтаны и крепко держа Шейна за плечо, — Сделай то, о чем я тебе скажу. Сколько тебе лет?
— Пятнадцать, — простонал Шейн, закрывая глаза. Он больше не мог этого выносить. Это унижение, эту пытку, которая, как подсказывал ему рассудок, только началась. — Будет этой зимой…
— Ну, тогда ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что делать с женщиной, — холодно бросил Андерфелс, буквально швырнув тело худощавого, длинного паренька на Каэтану. — Думаю, ей это понравится. Возьмешь ее — и я тебя отпущу. По-моему, выгодная сделка, — и он снова засмеялся хриплым, кашляющим смехом, прорезавшим густой воздух подвала.
Каэтана ожидала чего угодно — но не этого.
Какие судороги корчили эту больную душу, порождая такие… такие выдумки? И что он измыслит еще, когда увидит, что ничего у мальчишки не выйдет?
Она попыталась разглядеть хоть что-то в лице рыцаря смерти, но тот швырнул беднягу прямо на нее, и оба растянулись на полу.
Шейн отпрянул от девушки, как будто та была раскаленной, и отполз на несколько шагов, однако был тут же отправлен одним мощным пинком обратно к ней. Раздался глухой звук удара, когда мальчишка стукнулся головой о каменный столб. Он сполз на землю рядом с Каэтаной, тихо постанывая от боли и ужаса, и вытер выступившую на лбу кровь. Он ударился довольно сильно, и бровь была рассечена. Запах крови наполнил все существо Андерфелса, но гораздо сильнее ему нравилось не это — а выражение лица жрицы. Кажется, он все-таки угадал.
— Нет! — крикнул Шейн, не делая больше попыток отодвинуться от девушки, но и не предпринимая больше никаких действий. — Я не буду! — уже тише, но не менее уверенно заявил он.
Вместо ответа Андерфелс подошел к нему и, схватив за шиворот, отволок к ближайшей стене.
— Ты еще научишься слушаться, — холодно сказал рыцарь смерти и с силой ударил Шейна головой об стену.
Что-то хрустнуло.
— Перестань, он же не может! — со стоном выдохнула Каэтана, когда мальчик лицом вниз полетел на пол от пинка рыцаря смерти. — Так у тебя ничего не выйдет, отпусти его!
Растрепанная, нагая, вывалянная в какой-то грязи, она представляла собой весьма жалкое зрелище. Особенно когда пыталась взывать уже не к душе, а к рассудку того, кто лишен был и души, и рассудка, и самой жизни.
А рыцарь подошел, и рванул мальчишку за шиворот, поднимая с пола. Не будь руки Каэтаны скованы, она протянула бы их к нему в умоляющем жесте, попыталась бы схватить край плаща... хоть немного отвлечь, удержать... Но оковы надежно охватывали изодранные запястья жрицы. Зато ее лицо было красноречивей любых жестов — на нем стояла страстная, измученная мольба.
Бессилие. Когда ничего не можешь ни поделать, ни хотя бы попытаться поделать — нет ничего страшнее. Подвал казался несчастной жрице каким-то краем земли, целым обезумевшим уродливым миром, в котором безраздельно царила вечная, безнадежная боль.
— Освальд! Не... — отчаянно выкрикнула Каэтана — и задохнулась на полуслове, подавилась вдохом, словно это ее саму только что приложили о стену.
Шейн весь как-то обмяк и осел на пол, как набитый мешок, совершенно не похожий на человека. По его лицу текла кровь, заливая глаза и рот, капая на пол звонкими капельками, хорошо слышными в наступившей тишине.
Андерфелс несколько секунд смотрел на мальчишку, а потом повернулся к Каэтане. Она увидела все в его глазах. Все то, что надежно скрывалось до этого под маской ненависти и безразличия.
Это было что-то, чему почти невозможно было дать объяснения. Но она могла уловить странную тень, поселившуюся в его глазах. На секунду ей показалось, что перед ней мелькнуло его лицо, без следа смерти — красивое, румяное лицо, немного обветренное от холодных северных ветров, с едва заметными морщинками, расходящимися от уголков глаз, какие бывают у людей, которые слишком много улыбаются. Ясные голубые глаза, глядящие вперед и вдаль смело, без тени страха или тревоги, и главное — с надеждой. Видение мелькнуло и исчезло, оставив за собой жалкое подобие человека, каким когда-то был Освальд.
Каэтана поняла — ее поведение было именно тем, чего так жаждал Андерфелс. Он хотел, чтобы она умоляла, чтобы она страдала и просила его прекратить. Рыцарь подошел к ней и наклонился, капая на нее пеной, текущей из-за оголенной части челюсти.
— Это все для тебя, — прошептал он в исступленном, извращенном сладострастии. — Видишь? Для тебя.
Он имел в виду не только мальчишку. Он имел в виду самого себя. Поняла ли она это?... Кто знает, возможно.
Каэтана не отшатнулась. Наоборот, чуть выпрямилась навстречу рыцарю смерти, всем своим существом вглядываясь в то, что произошло с ним... в то, что на миг промелькнуло в нем и исчезло — было? не было? померещилось измученной душе? Она смотрела ему в глаза — именно в глаза, в оба, как будто оба они были зрячими.
И отчаяния в ее взгляде не стало меньше...
У разрушенного, наизнанку вывернутого злого мира было лицо и было имя.
Зачем же она ему нужна... Почему он не убьет ее, не поглотит, почему не вдохнет мимоходом ее жизнь, маленькую, как искра?.. Или она думает так потому, что ее уже клонит, как в пропасть, в его пустой безвыходный мир?
Это все для тебя...
Каэтана была слишком измучена, чтобы что-то во всем этом понять. Она просто впитала все в себя, как губка — горькую морскую воду: боль, ужас, смерть, мгновенный призрак жизни, мелькнувший и канувший в небытие. Как раз тогда, когда умер мальчик... как раз в это мгновение.
Она не знала, что ей со всем этим делать, и нужно ли с ним делать хоть что-нибудь.
Как-то судорожно переведя дух, жрица отвела глаза, осела на пол под пристальным взглядом рыцаря. Привалилась к стене, сжалась в комок, словно последние силы покинули ее. Спутанные волосы, сырые и грязные, липли к лицу и плечам девушки. Седая прядь надо лбом, которую она всегда так тщательно скрывала в прическе, ссыпалась на лицо. Нагое тело смутно белело в стылом сумраке подвала, было видно, что все оно мелко дрожит — то ли от пережитого, то ли просто от холода.
В тот момент, когда Шейн испустил дух, рыцарь смерти почувствовал то знакомое ощущение, которое каждый раз, тем не менее, было для него как впервые. Жизненная сила рывком потекла в него, невидимая, но такая осязаемая… Она наполнила его до краев, заставляя упасть на одно колено и поднять руки к горлу, как будто он пытался вырвать из него хоть какой-то звук, но подкативший ком не давал ему сделать это. Он пошатнулся, пытаясь прогнать из головы наполнивший ее красноватый удушающий туман. По венам растекся обжигающий жар — это была жизнь, непривычная, опаляющая, но такая желанная.
Тук-тук. Тук…
И все. Только несколько скромных ударов, почти не слышных, но рвущих все, что рыцарь смерти знал раньше. Он бы заплакал, если бы мог — от счастья, переполнившего его на эти несколько секунд, и от тоски, потому что знал, что скоро он снова будет искать крови. Он снова станет пустотой, которую никогда и ничем не заполнить. Андерфелс так не хотел возвращаться в пустоту…
По стеклу застучали капли дождя. Все сильнее и сильнее, все настойчивей, они барабанили по решетчатому окну, смывая с него грязь, пыль и копоть, как будто тщетно старались очистить это вместилище зла. Через несколько минут дождь перешел в град, и крупные кусочки льда злобно и жестоко царапнули по стеклу. Холодный, дьявольски холодный дождь ознаменовал собой пришествие нового дня по ту сторону окна.
Но здесь, в подвале, всегда царила ночь. Сумерки души, которые невозможно было рассеять светом солнца.
Что-то мягкое и немного колючее коснулось Каэтаны, которая, казалось, уже не реагировала ни на что. Андерфелс молча посмотрел на нее, проводя рукой по ее изможденному лицу, накрыл ее одеялом, которое принес еще вчера в подвал, и вышел.
Ненависть никуда не делась, но теперь это была уже ненависть другого рода — к самому себе.

ID: 6670 | Автор: WerewolfCarrie
Изменено: 24 июля 2012 — 18:00

Комментарии (12)

Воздержитесь от публикации бессмысленных комментариев и ведения разговоров не по теме. Не забывайте, что вы находитесь на ролевом проекте, где больше всего ценятся литературность и грамотность.
14 сентября 2011 — 1:40 Lone_Wolfy

Просто... нет слов. Очень отлично, по крайней мере, вторую страницу прочел на одном дыхании. Даже и не знаю, как выразить восхищение... нет, ну действительно отлично!

14 сентября 2011 — 9:04 Galenfea

Мне кажется, что планка для отыгрышей такого стиля, которую задали Кэрри и Мяка в этом произведении - довольно высока и превосходит всё аналогичное, что прежде попадалось мне на глаза.

14 сентября 2011 — 9:11 Zenov

Нам остается лишь гордиться и стремиться, как грится.

14 сентября 2011 — 9:53 WerewolfCarrie

Спасибо, Инди. Твоя похвала очень приятна для меня :)

14 сентября 2011 — 10:12 Morion

Стараемся, Инд ^_^ На самом деле заставляет очень напряженно думать. И об очень сложных вещах. Хотя персонажа мне, конечно же, жалко... вернее, обоих персонажей:)

14 сентября 2011 — 12:10 PrinceOfHohland
Мне кажется, что планка для отыгрышей такого стиля, которую задали Кэрри и Мяка в этом произведении - довольно высока и превосходит всё аналогичное, что прежде попадалось мне на глаза.

Нет. Акцент смещен из грубой атаки на психику к плавающему гламурному эстетизму. Оба приема себя оправдывают, разница лишь во вкусе (о "припудренном насилии" я готов разговаривать сколько угодно). Но я готов поставить, что вы купились не на это, а на литературную оболочку, в которую была помещена эта ролевая сессия. Жаль, я не узнаю, выиграл ли.

Отыгрыш весьма хорош. Отношение к нему читателей вызывает улыбку.

14 сентября 2011 — 12:41 Morion

За гламурный эстетизм вину беру на себя, потому что это, видимо, я его сюда напихала (хотя смотря что ты под этим понимаешь), а в грубой атаке на психику не вижу смысла - хотя бы потому, что в виде самоцели, ради себя самой, она никому не нужна.

14 сентября 2011 — 13:38 WerewolfCarrie

А чем плох гламурный (фу, слово-то какое подобрал) эстетизм? И что это за зверь вообще такой?) И почему он водоплавающий?
Про эстетику отвратительного я знаю. Про гламурный эстетизм - первый раз слышу упоминание такого стиля.

14 сентября 2011 — 14:14 Galenfea

Нет? Нет? Мне так не кажется? Ну, ладно...

Зачем делать ставки? Я не случайно сказал "произведение", а не лог.
*пожал плечами*

Прынц, вопрос предпочтений мы решили между собой уже давно. У нас они действительно разные и мы действительно не согласимся друг с другом до конца.

13 сентября 2012 — 5:03 Чудесная Риканда

Не понимаю, как я это пропустила раньше.

Это... потрясающе. Очень, очень сильная вещь. Глубокая. И очень правдивая.

Все обратится в ничто, в пустоту, все канет во мрак

Так и есть. Бегство от пустоты и попытки обрести смысл. Освальд просто не понял еще, что жизнь - такая же иллюзия, как и смерть, вот и тянется к ней, надеясь, что это что-то ему даст.

И еще одно. Просто не могу не провести параллель...

"Нет бога, нет вселенной, нет жизни, нет человечества, нет рая, нет ада. Все это только сон, замысловатый дурацкий сон. Нет ничего, кроме тебя. А ты только мысль, блуждающая мысль, бесцельная мысль, бездомная мысль, потерявшаяся в вечном пространстве."

М. Твен, "Таинственный незнакомец"

13 сентября 2012 — 8:50 Юная авторесса Бриана

Это как секс с монашками, но только без секса.

14 сентября 2012 — 17:06 Капитан Гномереган Лурий

"Как дырки без сыра, как чай без заварки"(с) Винни Пух