Гилнеас: Величие и тьма Торнхилл: В клетках (10)

Агнес Фэншо
Виктор Дюкс

ДМ:
Для сэра Грейвуда вечер обещал быть насыщенным событиями — ведь именно сегодня Коул намеревался испробовать новый препарат, — и ожидания не подвели. Под взглядом Винсельта и дулом его ружья крутились блоки, укорачивая цепи и подтягивая к решеткам рычащих подопытных и бились в агонии мощные тела нелюдей, на пределе возможностей справляясь с целительным для ума ядом.
Сэр Коул записывал результаты слегка дрожащей рукой и сам себе надиктовывал:
 — Пятипроцентный раствор берберина в половине случаев был добыт из гидрастиса, иначе желтокорня, и в половине — из аконита, иначе бореца. Берберин в малых дозах используют при старческой деменции для обострения памяти. Больные демонстрируют острую реакцию… проклятье! Сэр Грейвуд, если это не притворство, мне надо немедленно вколоть им рвотное!

Притворство? Какое там… У ближайшего к Винсельту подопытного пастью пошла пена.

Винсельт Грейвуд:
 — Зараза… — сквозь зубы выругался тот и сунул в отороченную пенной бахромой пасть уже порядком изгрызанную палку, толщиной чуть ли не с хорошее полено. Дал команду тем, кто стоял на цепях, чтобы сильнее натянули цепь, впечатывая лохматую башку в решетку. — Колите.

ДМ:
Даже в ситуации, когда счет времени шел на секунды — опорожнить шприц с апоморфином под огрубелую шерстистую кожу, наполнить свежим раствором, вколоть следующему, — доктор Коул успевал отмечать, что припадок наступил в половине случаев. Ровно в половине: тем подопытным, что получили берберин из желтокорня, помощь не требовалась. Они тяжело дышали, срываясь на рычание, — и не больше.
Из троих оставшихся рвотное помогло в двух случаях. Последний пациент, скрученный спазмами, медленно издыхал на полу.
 — Открывать? — сглотнул занятый цепями Тревис.

Винсельт Грейвуд:
 — Нет, — почти не раздумывая отозвался Винсельт, глядя на умиравшую тварь и взгляд его в тот момент был жестче ружейного ствола, черным зрачком дула глядевшего в пол рядом с прутьями клетки. — Пусть отходит. Откроете завтра, когда тело окоченеет. Сэр Коул, как наши успехи?

ДМ:
Смотритель с сожалением отвел взгляд от потерянного для науки подопытного и сосредоточил внимание на троих удачливых пациентах. Особенно на одном из них, покрытом серой шерстью гиганте с желтыми глазами — очень уж пристально тот глядел в ответ, почти касаясь решетки раздувающимися ноздрями.
Потом поднял лапу. Скрипнул вдоль прута подпиленным когтем — что это был за мерзкий, режущий уши звук!
 — Что я вам говорил, — взволнованно шепнул Коул. — Вот он, проблеск дьявольского интеллекта. Это уже совсем не звериное поведение, вы согласны?

Винсельт Грейвуд:
 — Я назову это признаком проявления интеллекта тогда, когда он начнет совершать осознанные действия, — проворчал Винсельт, — а не шкрябать когтями по полу. Моя собака умеет смотреть не менее, а то и более проницательно. Добьетесь от него участия в диалоге, вот тогда и поговорим о проблесках разума. Сейчас он для меня из животного беснующегося всего лишь стал животным под действием мощной седации. Я не любитель питать надежды, в моем случае ошибки непростительны.

ДМ:
Желтые Глаза мигнул, наклонил голову и, к разочарованию Коула, совершенно по-собачьи вывесил длинный язык. Как будто этого было мало, чтобы считать эксперимент провальным, еще и в буквальном смысле шкрябнул когтем по полу, в два приема оставляя на досках примитивный знак.
«D».

Винсельт Грейвуд:
Сэр Грейвуд медленно приподнял бровь.

ДМ:
Наверное, это была случайность — в следующее мгновение подопытный развернулся, задрал лапу и оросил свое художество едко пахнущей струей.
Коул светохульственно выругался.
 — И все же мне кажется, — заметил он после паузы, — что желтокорень ускоряет и укрепляет седацию. Полагаю, надо продолжить опыты в этом направлении. Возможно, увеличить дозу.

Винсельт Грейвуд:
 — Признаться, я не следил за тем, из каких пузырьков вы наполняли свои шприцы, — помолчав, сказал Винсельт, отступив на пол-шага назад, дабы не попасть в зону розбрызга. — Моей задачей было обеспечение вашей безопасности во время данного процесса, а потому поверю вам на слово. Так же хочу выразить надежду, что вы не оставите своих попыток пробудить в этих несчастных рассудок. Делайте, что должно. Со своей стороны могу вас заверить, что новые подопытные будут предоставлены вам в необходимом количестве.

ДМ:
 — При всей любви к науке меня не радует легкодоступность подопытных, — поморщился Коул, парой коротких фраз отправляя помощников наверх. — Между нами, сэр Грейвуд, насколько высока вероятность, что все это закончится эпидемией? Возможно, нам следует параллельно поработать над созданием иммунитета у людей, переживающих прямой контакт с зараженными. Как бы чудовищно это ни звучало, но у нас есть пациенты из красного крыла, не осужденные на смерть только потому, что защитники доказали их невменяемость. Если бы мы получили соответствующий указ… вы понимаете?

Винсельт Грейвуд:
Сэр Грейвуд ответил не сразу. Щурясь, хотя в помещении, пропахшем зверьем и экскрементами, было не особо светло, оглядел темные пятна решеток по обе стороны коридора. Дуло ружья в его руках опустилось ниже, а потом взглянуло в потолок, — тогда, когда Винсельт уложил его на плечо.
 — Не хочу вас обнадеживать, — сказал, — но дела идут плохо. Очень плохо. Именно это объясняет легкодоступность пациентов. Эпидемия уже началась и только ежедневное патрулирование пригородов, наша работа в пределах городских стен в совокупности своей держат её на расстоянии от столичных жителей. Я не знаю и, пожалуй, уже не хочу знать о том, что творится в отдаленных деревнях. Самое паршивое, доктор, что эти твари не убегают себе в лес, не изживают какую-нибудь волчью стаю и не занимают её место. Они достаточно умны для того, чтобы понимать, что держаться надо ближе к источнику пищи. К людским поселениям. Их не пугают ружья, они слишком свирепы. Всё очень плохо. Давайте поступим так. Подготовьте полный отчет по уже произведенным экспериментам и добавьте к нему свои предположения о необходимости начала работ над выработкой иммунитета. Если у вас уже есть соображения, каким образом это сделать, добавьте и их. Завтра утром, когда моя смена подойдет к концу, я заберу у вас пакет с этими документами и передам начальству. Надеюсь на положительный ответ и приложу все свои силы к тому, чтобы он был таковым. Возможно, это наша единственная надежда.

ДМ:
Смотритель Торнхилла потер осунувшееся лицо, будто убеждая себя в том, что сейчас проснется в совершенно другом мире — таком, где не могли прозвучать эти слова.
 — Хорошо, — глухо отозвался он. — Я предоставлю отчет. Постарайтесь унять тех, кто будет доказывать, что снабжать опасных безумцев клыками размером с ладонь — не самая гениальная мысль. Боюсь, в итоге разницы никакой нет: что убийца, собиравший детские скальпы, что кроткая доярка с какой-нибудь тихой фермы после заражения вполне стоят друг друга.

Винсельт Грейвуд:
 — Не волнуйтесь, — мрачно обнадежил Винсельт, — тех, кто будет настаивать на отказе от имеющих под собой научную основу опытов, я лично обвиню в государственной измене. И так же лично буду ходатайствовать о том, чтобы данные персоны, перед выдвижением своих гуманных предложений, ознакомились с делами о растерзанных и съеденных заживо людях. Заодно сам, лично, проведу их на короткую экскурсию по подвалу. Тогда и поговорим о гениальности некоторых мыслей. Моя помощь ещё нужна вам, сэр Коул?

ДМ:
 — Нет… пожалуй, нет, сегодня мы сделали предостаточно. — Смотритель опечаленно глянул в камеру, где еще дышал отравленный аконитом подопытный. — Но завтра утром вы мне будете необходимы, чтобы проследить за утилизацией.

Винсельт Грейвуд:
Сэр Грейвуд заверил, что на утилизации будет присутствовать как непосредственный участник, а не зритель. Следом прозвучала небольшая просьба, коснувшаяся личности доктора Морвелл, с которой Винсельт имел удовольствие беседовать. Она, доктор Морвелл, показалась весьма прозорливой, умной и способной на волевые решения женщиной, уже давно подозревающей, что в госпитале, помимо выхаживания обычных больных, происходит что-то ещё.
 — Вы один занимаетесь этим делом, — добавил мужчина, глядя на Коула, — так задумайтесь, нужен ли вам ассистент для ускорения процесса. Возможно, мисс Морвелл — это тот человек, с которым дела пойдут быстрее и эффективнее.

ДМ:
Сэр Коул скептически поднял брови.
 — Но доктор Морвелл женщина, — проявил он старую закалку. — Женщина, несомненно, с характером, и все же я не представляю, как она справится с нашей работой. В моих набитых образцами карманах не хватит места еще и под нашатырь, а Тревис должен следить за цепями, а не за падающими в обморок дамами.
Смотритель помолчал.
 — С другой стороны, я убежден, что она ни за что не предаст дело огласке. Да… пожалуй, стоит рискнуть, сэр. Действительно, у мисс Морвелл настоящий талант в области экспериментальных средств.

***

Агнес Фэншо:
Глубокой ночью больница наконец затихла. Улеглась вся суматоха, вызванная приездом такого количества новых (и не очень новых) лиц, смертью мисс Финч и прочими событиями насыщенного дня. Разошлись больные по палатам, сотрудники — по выделенным им помещениям. Коридоры опустели и погрузились в мрак: свет экономили. Единственными светлыми пятнами были посты охраны, на которых скучали бдящие дежурные.
Эти светлые пятна Агнес избегала. Это оказалось на удивление несложно — всего-то дождаться ночи, прихватить свёрток с яблоками, выпрошенный на кухне, взять толстую свечу и с ключами наперевес выскользнуть из своей палаты. Проведённый в лечебнице год позволял с уверенностью ориентироваться даже в полумраке, направив обутые в одни чулки стопы в сторону крыла с невменяемыми пациентами. Ботинки, к сожалению, выдали бы её стуком каблуков по паркету, поэтому выбирая между безопасностью и теплом, пришлось оставить их в комнате.
Дрожащий светляк свечи, прикрываемый ладонью, неотвратимо и постепенно приближался к помещению номер пять.

Виктор:
Говорят, что можно засыпать в маске и проснуться, не потеряв её.
Слабо верилось. Сон — театр ревнивых актёров. Подчас они стаскивали с тебя плоть и кожу, не то что маски. Во сне каждый представлялся тем, кем он является.
Для актёров — и для зрителей извне.
Поэтому он предпочитал не представляться вовсе. Он был гостем, которому скоро пришлось бы уехать, в этом гробу спокойствия. Слишком просто забыть то, что было до твоего представления, зазнаться, забыть.
Но он помнил. И потому, в театре его не могли удержать.
Конечно, он не мог «слышать». Железо и ткань скованы в единое целое, чтобы лишить его и этого. Но то было просто человеческое описание — он чувствовал это, он чувствовал её, мечту, изменение.
Считайте это интуицией. Возможно, тем самым вы спасёте себя от гроба неподалёку.
Мужчина осторожно приоткрыл глаза, навстречу темноте. Кажется, здесь стало менее душно.

Агнес Фэншо:
Не показалось. В замочной скважине что-то еле слышно скрежетнуло, проворачиваясь, щёлкнуло, и дверь действительно раскрылась, пропуская гуляющий коридорами сквозняк. Следом показался огонёк свечи, прикрытый розовеющими на просвет пальцами: даже так слишком яркий после глухого ночного мрака. А потом и сама Агнес, только и отличий, что сменившая одно разодранное траурное платье на другое, из плотной крепкой ткани.
 — Виктор, — шёпотом позвала женщина, поднимая свечу повыше, чтобы осмотреться. Дверь за собой она не забыла плотно прикрыть, но запирать — не запирала. Нет ничего глупее, чем запереть себя в одной каморке с буйным пациентом. Откровенно говоря, её затея приволочь тому яблоки посреди ночи тоже была полной глупостью, но… вряд ли Агнес смогла бы внятно объяснить эту странную смесь сочувствия и ощущения, что за ней повис долг за ключи.

Виктор:
Рисунки, присказки, цифры, слова, ужасы — все будто скрылись в тенях, не решаясь показаться миру в слабеньком свете, исходящем от свечки. Мужчина улыбнулся, прикрывая глаза. С какой лёгкостью, он поделился именем в первый раз, и сколько это будет стоить Генриху! Воистину, свобода лежала в отсутствии ценностей. Всего. Всему…

Виктор:
 — Агнес, — он говорил тихо, мягко, — Здравствуй, я рад что ты в порядке.
Дверь не закрывалась и не открывалась с этой стороны. Не даром это был «гроб» — земля не подчинялась воли смертных с такой охотой… Лишь тем, кто мог позволить себе группу людей с лопатами.
И парочку головорезов.
Он удивился? Ну… Наверное, какая-то его часть удивилась. Он взмахнул рукой — и воздухом сбил пару бабочек. Разве это не было прекрасно? Что может быть ближе к жизни, чем случайность?
Ах да, он чуть не забыл.
Он не ожидал её так скоро. Теперь — усталость. Остатки боли. Страх — и ирония, как быстро они поменялись местами… Всё это нужно было собрать в кучу и выпить, словно горькое лекарство. Сейчас ему придётся вскрываться — мясным ножом, по брюху, на словах — как в картах.

Агнес Фэншо:
Ну разве не смешно было, что вот именно здесь, в нескольких шагах от своей цели, мисс Фэншо наконец заколебалась? Может быть, это вид ремней, удерживающих собеседника прикрученным к кровати, обеспокоил её. А может, выражение выхваченного сиянием свечи из полумрака лица…
Так или иначе, некоторое время женщина стояла без движения, хмуро созерцая распростёртого на кровати Виктора. Затем решительно поджала губы и на коленях устроилась рядом с кроватью, вытряхивая на её краешек зажатый под локтем свёрток. Тихо зашуршала бумага, мелькнул поблескивающий гладкой кожицей яблочный бок.
 — Если вы будете лежать тихо, я накормлю вас яблоками. Это лучше, чем брокколи, правда? Вы меня напугали, но я не злюсь. Зачем вы передали мне ключи?

Виктор:
 — Подарок, — мужчина откинул голову на кушетку, позволив свету выхватить из тьмы его раны — конечно, их уже обработали, и выглядели они не так устрашающе как вечером, но что-то обещало остаться с ним ещё очень надолго, — Так было правильно. Так нужно. Так я слышал, и так сделал.
Он усмехнулся, по-доброму, словно вот-вот поправит свои шикарный усы констебля — призрака далёких лет, мёртвого и едва ли собирающегося вернуться, — но разглядывая Серую Деву. Почему-то именно так ему хотелось назвать её, словно хранительницу этого места, Лечебницы, проклятого Холма, гроба… Да чего ещё?
 — Вы… очень умны, Агнес. Я почти знал, что вы не будете злиться, как знал, надеялся, делал; что уберегу вас. Теперь вы несёте подарок мне… И вы снова правы. Хотим ли мы сказку, сказ, историю? Я слышал, что-то происходит вокруг, хоть и не слышу и части того, что раньше. Вы же… Вы же тоже пришли что-то услышать?

Агнес Фэншо:
 — В зависимости от того, как часто охранник делает обход, — свеча капала воском ей на руку, приходилось терпеть. Горячие капли оплывали вниз, на сомкнутые вокруг свечки пальцы, и неприятно стягивали кожу, застывая. — Потому что если меня заметят, будет очень плохо. Вы слышите по ночам его шаги?
Повисла пауза. Женщина прислушивалась, между делом задумчиво смеряя взглядом яблоки. Отсутствие ножа задачу изрядно затрудняло, но кто ж в здравом уме доверит сумасшедшей острые предметы?.. Беда.
 — Я пришла, чтобы сказать вам спасибо, и не спрошу ничего, что вы сами не хотели бы рассказать. Раз мы обменялись подарками, надо думать, нас теперь можно считать друзьями?

Виктор:
 — Охранник смотрит на железные двери. На темноту. На свет луны из окна. Поверьте, у него есть причины, не слышать нас. Мои соседи говорят — с собой, со своими снами, с землёй и небом. Здесь никого не удивить шёпотом. Погасите свет — он ни к чему здесь, не обжигайте вашу руку. Вам хватит света, чтобы быть здесь и добраться назад — я обещаю. Я слушаю его — их, — много дней, недель, месяцев, и знаю их повадки.
Он с извинением улыбнулась — видать, и рад бы уступить место, но не мог. Когда — и если, — свет потух, наступало время озарения.
 — Я буду рад такому другу. Мне есть что рассказать — я думаю, у… Тебя тоже? М-м…Я думаю, будет удобнее, если ты освободишь меня. Мы сможем сесть, мы сможем есть. Не задумываешься, насколько у тебя чешется нос, пока не затянут каждый ремешок…
Слова капали словно воск сквозь пелену ночи. Что-то было в этой атмосфере детское, чистое, как походы в лес и ночи в палатках, при светлячках и фонариках. Когда зачитывались истории про героев, и про страхи, что жили в самых тёмных чуланах.

Агнес Фэншо:
Именно атмосферу ужаса, засевшего в тёмном чулане, мисс Фэншо в должной мере и ощутила, когда пальцами притушила огонёк свечи.
Чулан? Был. Не совсем чулан, но маленький и тесный. Тёмный? Весьма, после тёплого света тьма буквально давила на веки, заставляя моргать и жмуриться. Ужас? Тоже был, до поры обезвреженный ремнями. До какой поры?..
В повисшей тишине хорошо было слышно её неровное дыхание. С нехорошим присвистом, каковой в груди образуется после того, как застужаешься где-нибудь.
 — Я пока не могу, — Агнес словно извинялась, шелест её голоса звучал просительно. — Но я расскажу что-нибудь. И буду приходить ещё.

Виктор:
 — В таком случае, — в темноте сложно было сказать, улыбался ли мужчина, скалился, хихикал, жадно глотал темноту, где испарилась девушка, — Вам придётся очень исхитрится, чтобы угостить меня! В любом случае, садитесь.
В темноте — было всё равно куда. В темноте, было лишь не всё равно — с кем.
Едва ли угощение можно было оставить до утра — все улики предстояло спрятать, съесть, скрыть от внимательных сестёр. Выждав, когда шуршание платья Серой Девы утихнет, мужчина поинтересовался, тоном вопрошающего о погоде.
 — По крайней мере, здесь не холодно. Кстати, не ходишь ли ты опять босиком? Оторви от моей простыни кусок, обмотай вокруг ног. Шаги тише, и не так холодно. Что же там, снаружи? Я слышу голоса, я слышу ветер, но это всё так далеко от меня…

Агнес Фэншо:
 — А они не озадачатся, куда пациент исхитрился деть кусок, и, главное, как, если оный был… ну… когда руки… умм… ей-свет, если бы в пансионах для благородных девиц ещё объясняли, как дипломатично сформулировать описание такого щекотливого положения! — последняя тирада прозвучала одновременно возмущённо и одновременно беспомощно. Судя по шелесту ткани, Агнес возилась где-то рядом, слепо нащупывая край кровати и устраиваясь на нём. Со стороны картина получалась преумилительная: милосердная дама у изголовья кровати больного с гостинцами. Если опустить детали навроде стоящей вокруг темени, отсутствия наблюдателей, присутствия ремней и прочих интересных особенностей их положения. — Так, если я правильно угадала… кусайте. А я буду рассказывать.

Где-то рядом возникло и неловко ткнулось в заросшую скулу яблоко. Прохладное и гладкое.

Виктор:
Низкий, протяжный скрип рвущейся ткани. Ещё. Ещё. Невидимому наблюдателю оставалось лишь надеяться, что то было не платье Агнес.
Кровать и так была покрыта лишь лохмотьями. Ежечасно, во сне и наяву, из неё делались удавки, верёвки, прыгалки, тайники, подушки, кукол… Кисти было вполне достаточно, чтобы выкрутить хотя бы часть.
 — Возьмите меня за руку… я покажу где рвать.
Ремни дёрнулись, когда мужчина по привычке попытался приподняться — хотя бы в сидячее положение. Вздохнув, он словно маленький зверёныш потянулся к яблоку и со здоровым хрустом вцепился в него, будто хищник, соскучившийся по мясу.
Прикосновения Агнес быстро обнаружили, что он был всё так же гол. По крайней мере, до штанов. Для психа, которого то и дело пристёгивали к кровати он был… Силён.
Скромное телосложение компенсировалась чуть ли не бугрящимися мышцами, которое то напрягались, то снова расслаблялись, то вздрагивали от женского прикосновения. В этой темноте слышалось, будто прикованное чудовище в силах разорвать и не такие цепи.
Сосредоточенное жевание. Правда, не говорить же с набитым ртом? не менее сосредоточенное глотание.
 — Спасибо.

Агнес Фэншо:
 — Оставьте простыню в покое, — шикнула Агнес, встрепенувшись и подняв голову. Ей показалось, или кто-то взвыл через пару стен, глухо и надсадно? Ей не показалось. Ночные звуки заставляли нервничать: темноту населяли чудовища, скребущиеся по углам, выползающие из-под кровати, заглядывающие под дверь. Чудовище неподалёку, запакованное в ремни, уже почти стало милым и привычным. Во всяком случае, пока что оно не бросалось в атаку, хотя вероятность гнусного коварства нельзя было исключать.
 — Они всегда так?.. ой. Извините, — обнаружив, что зачем-то вцепилась в собеседника с испугу, женщина поспешно разжала пальцы и снова подставила яблоко поудобнее. Продолжать прикармливать чудовищ с рук, так продолжать. — Надо сказать, сегодня был день, изумительно богатый на события. Приехало… сколько? Целых шесть человек. Настоящее нашествие. Генрих, Страуд, доктор Альяк, какой-то незнакомый мне джентльмен — мы столкнулись в дверях столовой… мистер Грейвуд и мисс Эрвинд. Узнаёте какое-нибудь из этих имён?

Виктор:
 — Сколько себя здесь помню. Не бойтесь — ни один из них не посмеет вас тронуть, пока я рядом, — мужчина преувеличивал… Немного. Были безумцы, что видели и слышали своё, и те могли сорваться со своей цепи, спустить собак… Но и они со временем если не прислушивались, то обходили стороной. Были ещё и… Буйные.
Откровенно говоря, с ними было сложнее. Когда сталкивалось два безумия, остальное было не важно. Виктор предпочитал не встречать таких ударов. Оно, словно стая насёкомых, всегда оставляло свои укусы… И свой яд.
Ему ни к чему был чужой. Ему хватало своего… А впрочем?
 — … Впрочем, вы тоже можете быть здесь в безопасности. Когда захотите. Но… М-м, как я соскучился по яблокам!… Да. Генрих, тот новенький охранник… Он довёл вас. И Страуд — тот громила, который… Впрочем, вы наверняка помните его глаза. Не стоит об этом. Остальные же — нет. Расскажите!
Жадно полыхнув любопытством, два огонька глаз снова исчезали в маленьком гробике.
Когда он был на двоих, он внезапно казался не таким уж и тесным.

Агнес Фэншо:
 — Тогда начну с конца. Давайте, мм… о! Мисс Лидия Эрвинд. Мисс Эрвинд — очень миловидная барышня, молоденькая и хорошо одетая. Только покрой… хотя я не знаю, может быть сейчас просто так модно? Знаете, вот с чем-чем, а с каталогами из столичных ателье здесь не очень хорошо. Сходу заблудилась. Представляете? Влетела где-то за полчаса перед ужином в столовую, где обедают пациенты. Я проводила её наверх, и она рассказала, что она приехала писать очерк о Торнхилльском приюте. Рассказать о порядках, о том, как здесь всё устроено, и вообще… — Агнес щебечет, если шёпотом вообще можно щебетать, весьма упоённо. — Работница пера. Только я кажется забыла спросить, сколько времени она рассчитывает здесь пробыть, чтобы составить себе полное впечатление о больнице…
Повисает короткая пауза, во время которой в ход снова пошло яблоко, затем женщина продолжает: — Дальше мистер Грейвуд. Ооо… это оочень импозантный джентльмен. Такие усы! Вы бы видели. Говорят, на королевской службе и чуть ли не за руку здоровается с его величеством. Говорят, он то ли из министерства внутренней безопасности, то ли от особых поручений. Я, честно говоря, его побаиваюсь… У него жуткий, холодный взгляд. Как будто он тебя одним взглядом взвешивает, измеряет и признаёт досадной помехой на пути. Он порой приезжает, но каждый раз надолго не задерживается. Сразу уходит к мистеру Коулу, а потом… Никто не знает даже, зачем он приезжает. Сестра Фовелль хотела с утра устроить небольшое чаепитие и расспросить его о роде его службы, и мне даже разрешили присутствовать! Представляете?

Виктор:
Когда Виктор говорил что «слышит», он не имел в виду столь буквальное действо… Но, кажется остался доволен. Он расслабился и закрыл глаза, получая удовольствие от человеческого голоса — и от новой информации.
Журналисты. Безопасность. Кажется, у него на руках неожиданно начала проявляться комбинация.
Ещё бы эти руки не были так связаны.
 — Ослабь пожалуйста ремешок на левой руке, она ближе к тебе… Ужасно жмёт!… Хм, интересно. Как жаль, что мисс Эрвинд не соберётся со мной поговорить… Её будут из-зо всех сил удерживать от этого. Мои сказки будут ей интересны. Если вы останетесь вдвоём… Упомяни меня. Скажи, что я знаю что случилось, но мне нужно чуточку… Больше обзора, чтобы разрешить дело.
Грейвуд… Грейвуд говорил неопределённо, словно старший аркан — о грядущем. Что-то важное, что-то изменчивое… Он здесь чтобы выяснить, утаить? Сохранить или сломать?
 — Доктор Альяк и… Неизвестный джентльмен?

Агнес Фэншо:
 — А я уже!.. — невесть чему обрадовалась Агнес, нащупывая помянутую левую руку и пару раз подёргав ремешок. Темнота и теснота не лучшие союзники, даже если выполнить такую малость для бедного страдальца в своих путах ей не в тягость. Ладно, символически ремешок был ослаблен, но совершенно символически. — То есть я имею в виду… я уже упоминала ей вас. Правда, я не говорила за сказки. Сказки, ну… это не совсем то, что интересует журналистов? Я не знаю. Конечно, её будут удерживать. Вы же только что брали женщину в заложники, помните? Вы вроде как опасны.
Звучало очень убеждённо и очень серьёзно. Сентенцию только портил тот маленький факт, что Агнес ровно сейчас и восседала на кровати того самого опасного безумца, бравшего её в заложники.
 — Да, доктор Артемис Альяк, он, говорят, держит свою аптеку где-то в городе… Он интересный. Всегда в таком глубоком зелёном, и блестящие запонки. И такие штучки, для галстука… как они называются? Я забыла. В виде насекомых. Он сюда тоже периодически приезжает, навещает свою сестру. Иду. Она, ну… она в том же крыле, что и я. Очень малообщительная, но красивая. И так играет на клавишных… Вы бы слышали.

Виктор:
 — Ей понравятся, — уверенно кивнул мужчина. Ему-то действительно нужно была пару секунд — напрячь руку, вздуть мышцу, чтобы та впилась в ремёшок с безжалостностью южных гиен… И подождать, пока его чуточку ослабят. Не то чтобы он куда-то собирался сейчас — но почему бы и нет?… — Так и передайте. У меня есть то, зачем она приехала сюда. И не у меня одного, конечно. И вообще… Ты не звучишь так уверенно. Тебе же говорят, что я опасный, но это не так. Вон, ты меня яблочком угощаешь… А они будут кричать. Но ты умная. ты же знаешь, что то что они говорят — не всегда правда?
Первый шажок вниз, первый камень перед лавиной — осознание того, что тебя здесь держат. Даже, если это не так. Ни один зверь не усидит в клетке, сколь бы нежен он ни был.
 — Альяк?… Хм, кажется, теперь… Нет, не помню. Вы знаете, я очень люблю музыку. Хотелось бы мне, чтобы моя дочь тоже играла мне… Так жаль, что я не услышу её…
Мужчина вздохнул — кажется, он расстроился, но в темноте сложно было сказать. Может, просто прислушивался? Стоны. Скрип кровати. Нет, не такой как привыкли обитатели города. Всхлипы?
Тишина. Их комната была крепостью… Против остальных. А в случае, если кто-то заглянет — можно было и под кровать спрятаться.

Агнес Фэншо:
 — Они вообще много чего говорят, — прозвучало это с какой-то затаённой и весьма раздутой обидой. Своей, личной. У Агнес, видимо, было множество претензий ко всему персоналу больницы разом.
Что ж, нет душевнобольного, не утверждающего, что он не болен. Мисс Фэншо долго не дулась: такое счастье, как собеседник, не прерывающий твои излияния, упускать нельзя. Ситуацию усугубляло ещё то, что несчастный безумец был привязан к кровати и при необходимости затыкался остатками последнего яблока, чтобы ничего точно не помешало ей трещать дальше.
 — Но если немного подумать, то… Ключи больным не выдают, значит, вы у кого-то их отняли. При всех здешних мерах безопасности — и диете из брокколи — вам хватило хитрости и силы отнять ключи, выбраться в коридор, схватить меня и незаметно мне их передать. Видите? Вы очень опасны. И вам повезло, что именно в этот день меня занесло именно сюда. Я же даже не понимала, куда я иду, пока вы не… не…
Что «не» — осталось невысказанным. Женщина дрогнула, услышав тот же стон, и притихла.

Виктор:
Комплименты… Это было так мило. Мужчина послушно кивал, ощущая что нашёл верную нотку… Вообщем-то, ничего не обьединяло людей лучше ненависти, и не разобщало сильнее страха. Иногда наоборот. Иногда не так, но всё же!
 — … Не собирался причинить тебе вреда, — легко отозвался мужчина, — Как ты видела. Я всего лишь защищал тебя от… «Страуда». И — хотел сделать тебе подарок. Мои обещания — в силе. Всеми необходимыми средствами. Тем более… Посмотри на себя! Не стоит недооценивать того, кто смог добраться сюда. ИМ предстоит это узнать.
Скрип ремней. Кажется, он пытался потянуться. Наверное, так спать было до безумия неудобно… И слишком много вещей здесь доводило до безумия. Но сейчас ему было интересно — сумеет ли он разжечь огонёк гордости в этой маленькой, серой груди? Что предпримет она дальше? Забросит ключи? Сделает… Что-то интереснее?…
Он очень хотел посмотреть на продолжение. Не было ничего скучнее разумных, рациональных. осторожных концовок историй.
 — Ты же знаешь, где они держат всё то, о чём нам не говорят?

Агнес Фэншо:
 — Вы никому, никому не должны это говорить, — совершенно серьёзная женщина, судя по шелесту и изменившемуся давлению на кровать, нависла над собеседником. Дохнуло теплом. — Ни про ключи, ни про нашу встречу, ни про то, что я вам говорю. Хорошо? Пообещайте!
Накрепко вбитое тросточкой строгой дамы-попечительницы воспитание не позволяло перейти ей на «ты» даже наедине с человеком и оказавшись, фактически, у него в постели. Хотя и не в том смысле, что мог бы взволновать чьё-нибудь живое воображение.
 — Я хочу забраться в картотеку. Там, где лежат личные дела пациентов, и всё такое. Я спрашивала доктора Вудсворта, он отказался рассказать мне о вас. Он хороший человек, не подумайте! Просто… врачебная тайна. А с ключами можно попробовать, так? Выбрать какую-нибудь ночь, когда всё уляжется… Это ж-жутко против всех правил, но как я ещё узнаю, почему меня до сих пор здесь держат, хотя я совершенно в себе?.. И про вас?

Виктор:
 — Действительно, — грустно сообщил голос, добивая последнее яблоко, которым ему так успешно перебили все попытки что-то добавить, — Как жаль! Здесь столько прекрасных людей… И все они вынуждены делать то, что им совсем не нравится, из-за своего ужасного начальства. Наверное, они держат и вас здесь насильно, без всякой причины, просто от злого веселья… Кто же мог это быть? Так ли страшно нарушать эти правила, если они так плохо к нам относятся? Обещаю. Никто не узнает. Даже больше — если вы случайно встретите замок… Принесите мне пару заколок. Или тонкий гребень. Я покажу, как их обойти.
Кажется, он переигрывал. Может и нет. Наверное, в другой ситуации его бы умилило подобное воспитание. Сейчас… Он был доволен. Оставалось дождаться следующего игрока, а заодно решить, хочет ли он привлекать к себе внимание «безопасного» человека.
Ночь давно перевалила за половину. Рассвет грозился начаться уже через час, а то и меньше.
 — Тебе пора идти. Спасибо за подарок — и слушай… В Лечебнице есть и другие двери. Не указанные на картах. Незаметные неподготовленному взору. Их открывают те, кто двигаются, дышат, думают по другому. Слушай. Смотри. Замечай. И приходи — рассказать мне. В следующий раз я приготовлю для тебя историю… О чём бы ты хотела послушать?

Агнес Фэншо:
 — Я посмотрю, — пообещала Агнес, отодвинувшись. Тепло куда-то исчезло, с шелестом перестала проминаться кровать под чужим телом. Не очень понятно, к чему относилась её реплика: то ли к заколкам, то ли к другим дверям. И вообще, поняла ли мисс Фэншо то, что говорил ей странный ночной собеседник?.. Кто знает.
Так или иначе, во мраке она нашарила погашенную свечу. Во мраке она ладонью повела по краю кровати, удостоверяясь, насколько могла, что улик не осталось. Во мраке она покинула комнату, напоследок только тихо ответив:
 — Про что-нибудь, что находится… снаружи. Я очень устала от этих стен и этих решёток.
От двери снова воровато юркнул в комнату сквозняк, затем лязгнул запираемый замок, и всё затихло. Агнес кралась холодными коридорами обратно в свою клеть, надеясь на то, что её ещё никто не хватился.

ID: 17953 | Автор: Dea
Изменено: 20 октября 2015 — 18:23