Чудовища и чудеса 10. Белая королева

Гильдия Отравленный рой
Гильдия Северный Калимдор
Тесмена Блёклые Сумерки
...и еще миллион персонажей Gjyr

Тилак больше не выглядывал из окна, и, наверное, угодил во что-то вроде транса, потому что вся дорога до следующей остановки показалась ему длиной в минуту. Он слышал шаги в траве и голос Юлнаи, но не двигался, пока Крот сам не отворил его дверцу, а выйдя на автомате наружу, сперва даже опешил — где же та безрукая статуя с зелёным огнем, у которой три ночи назад его оставили тенероги?

Впрочем, и здесь он уже успел побывать намедни. Сейчас полянка, правда, была серой и с чёрными лужами, а каменная лесенка скрылась за дождевой вуалью, но где-то там, над обрывом, ещё должен был кивать головой избитый погодой одуванчик.

Кошмар всё никак не хотел заканчиваться, но Тилак воспринял это спокойно. Он слишком устал. Ночи в Ступе не оставили в его теле никаких сил и никаких слов.

Юлнаи поднял руки над головой и, растопырив пальцы, зажмурился. Он улыбался, терпеливо дожидаясь, когда Тесмена спустится под навес, который держал у её кареты безликий лакей.
— Я обожаю такие ночи, — сказал атаман. — Безлунные и освежающие. Только представьте, как будет пахнуть эта земля, когда с неба вытечет вся вода.

— Почему мы остановились? — чародейка выглянула из кареты и смотрела на юношу прямо и строго.
Она подняла капюшон и спрятала руки в складках плаща, снова просто зелёного, без навеянного нестойкими чарами узора.

Атаман открыл глаза не сразу, и не сразу на неё посмотрел.
— Ты знаешь такую поговорку, Тесмена? Луна светит одинаково ярко как в покоях королевы, так и в каморке кухарки, — его губы кривились, пока он говорил. — Мать любила повторять её мне, особенно когда лунный свет был единственным блюдом на наших ужинах. Пусть сегодня нет луны, но это только к лучшему — некоторые тропы видны только в кромешной темноте. Пойдем, Тесмена, а иначе Тилак скоро совсем из-за нас простудится. Ты же не хочешь, чтобы он пострадал, да? — Юлнаи рассмеялся, вытирая с глаз лишнюю воду. Нарисованные цветы тускло светились на его влажной руке.

— Пойдём куда? — высокорожденная так и не встала с бархатного сиденья и лирического настроя атамана так и не разделила.
Дождь лил и лил, и в шорохе капель ей всё чудились осторожные шаги голодных чудовищ, что только и ждут, когда же она ступит на их землю.
— По мокрым полянам, Юлнаи, я этой ночью уже нагулялась.

— Как же, Тесмена. Домой, — атаман явно наслаждался этим разговором. Его глаза светились, как маяковые семафоры.

Волшебница с недоумением смотрела то на юношу, то на лес. Тилака снова забило. От холода на этот раз. Он был сердит на неё и хотел, чтобы это уже всё поскорее закончилось.

— Я думала, мы сперва вернёмся в храм, — тесменин голос теперь был мягок. Она шагнула наконец в траву.

Слуга отступил, удерживая над Тесменой навес, а Тилак мельком глянул в ту сторону, где висел над горой их приют. Солнца Грота не открылись сегодня, сберегая свои листья, и потому волшебник не увидел ничего. Может, ничего уже и не было, и дом растаял в небытии так же, как тает дюнный мираж, или как после пробуждения тает хороший сон, или как растаяли все его несбыточные надежды — оставив только пустоту и голые кости. Тилак почувствовал, как у него засвербило в носу.

— О, я уверен, что Уле и маленькая Корненожка уже обо всём позаботились, — услышал он удаляющийся звук атаманова голоса. — Ну же, Тилак, что такое сегодня с вами? Разве ты не поможешь Тесмене с лестницей?

Волшебник чихнул, и хотел как обычно прикрыть переносицу ладонью, но только мокрый рукав вяло стегнул его по подбородку. Он увидел сверкающие глаза Юлнаи, следившего за ними с первых ступеней каменной лестницы.
— Идёмте, — звал атаман, — пока вы все вконец не промокли!

Жёлтые огоньки чародейкиных глаз замерли в нескольких шагах от Тилака. Она обернулась на шум, оторвала наконец взгляд от кромки леса, у которой, среди блестяших от дождя ветвей и листьев ей всё мерещились зловещие тени и чёрные на чёрном голодные глаза, и теперь смотрела на Юлнаи, на лестницу за ним, — и Небо свидетелем, узкая эта дорожка наверх казалась знакомой.

Тесмена шагнула ближе, хмурясь, осторожно присматриваясь к каменным ступеням, и не глядя протянула волшебнику руку. Он не понял насмешки, и его пустой рукав скрылся за тканью. Тилак молча пошел к Юлнаи прямо по лужам.

Атаман забрался на самый верх и подзывал их руками. Чёрные шаровары липли к его тощим коленям, но это, казалось, совсем не доставляло ему неудобства.
— Целых три дня и три ночи, мои друзья, — произнёс он в улыбку, и вода протекала по его щекам и стекала вниз с подбородка. — Какими они для вас были? Что вам больше всего понравилось?

— Три? — недоверчиво переспросила Тесмена, так и не рискнувшая шагнуть на мокрый камень. — О, это был славный пир, — заулыбалась она в спину Тилаку широко и сладко, хотя куда больше ей сейчас хотелось столкнуть этого кальдорея с лестницы.

Юлнаи сбежал мимо волшебника по ступеням, едва его не столкнув, и сам протянул ей руку.
— Я хотел бы быть богом, чтобы растянуть его на столетия, но я всего лишь атаман, и у меня было всего три ночи. Ступай рядом со мной тогда, в этот последний раз, если этого не хочет Тилак, а я буду шуметь для тебя и громко разговаривать. Королева заслуживает немного фанфар, и они буду звучать, даже если мне самому придётся их делать.

— Льстец, — со смешком заключила чародейка. — Но не проси меня остаться.

— Льстец, — улыбнулся Юлнаи. — Но не злодей. Просить о таком — значит пытаться ограбить весь мир.

Они поднялись по ступеням. Чемпион медленно ступал сзади, а Крот остался мокнуть у карет под дождем. Когда он смотрел им вслед, его некрасивые брови сходились на невысоком лбу под тревожными морщинами, а в маленьких глазах стояла такая глубокая печаль, словно он лишался самого дорогого в жизни. Он как будто прощался, подумал Тилак. Но только смотрел Крот не на Юлнаи и не на Тесмену тогда, а на её заключённого в доспехи лакея.

— Генетта смеялась надо мной, ты знаешь? — рассказывал атаман. — Она говорила: да что может торговка? Но Генетта, конечно, ошибалась, ты показала ей это. Торговля — это символ силы, символ могущества. Все хотят заниматься торговлей. Торговля — это гарант распространения культуры, и народу, который может торговать, не нужна сильная армия. А значит, я сделал правильный выбор. Идём. Осталось немного.

— Снова политика, — с укором отвечала женщина. — Такие беседы стоит начинать хотя бы в тепле.
Теплом и манила её полускрытая дождём пагода впереди. Выстроенная в дарнасском стиле, она первой из всех домов Ступы казалась такой близкой, такой уютной и знакомой, как если бы кальдорейка уже поднималась по столичным террасам к лавке, а не бродила ещё по чужому лесу.

Они задержались у сада, где Юлнаи взял плащ её слуги, чтобы расстелить его на одной из больших луж. Тилак плёлся за ними, и когда его шаг становился слишком медленным, он натыкался на грудь Алханая, и тогда снова начинал идти быстрее.

— Жук тоже сомневался в моём решении, — продолжал Юлнаи, проводя её по плотной зелёной ткани. — Он говорил, что жители светлого леса слишком косные и слишком глухие, чтобы научиться чудесам вольной Стаи. Он тоже ошибся. Пусть ты отказалась от подарка, но всё равно стала немного другой за эти дни, разве тебе так не кажется, Тесмена? Скажи, что ты будешь видеть, когда снова посмотришь в темноту самой глубокой ночи?

— Ох, Юлнаи, — качнула головой женщина.
Атаман становился нудным, прямо как Тилак, когда тому вздумалось рассказывать о своих путешествиях. Она помнила, как едва не уснула под звук его голоса.
— Главное, чтобы не чудищ из легенд.

— О, Тесмена… Я сделаю всё, чтобы ты больше не увидела их.
Они поднялись по мосту и вошли в пагоду — и только тогда Юлнаи отпустил её руку. Кто-то уже перенёс сюда предметы из храмовой сокровищницы, и среди статуй и гобеленов теперь бродил магический древень. Дождь оставался снаружи, но там, где прошёл атаман, на полу оставались мокрые следы. Юлнаи остановился у статуи Бен’эр и, прищурившись, задумчиво улыбался.

Тилак сбросил мокрый капюшон за спину и остался стоять у входа, вместе со слугой и Алханаем. Он был рад, что атаман наконец замолчал.

— О, в старой сокровищнице кончилось место?
У стены обнаружился разожжённый камин, и Тесмена встала у огня. Она так и не увидела карет и не услышала шума волн, но в таких славных комнатах не страшно и подождать немного. По крайней мере, здесь гостей встречает статуя с обеими руками.

— У меня нет сокровищниц, Тесмена, — сказал атаман. Он повернул к ней голову и подмигнул. — Ты готова вернуться?

— Я жду, — кальдорейка развела руками. — Где наши кареты?

— Но ведь с нами Тилак, — изобразил удивление Юлнаи, — и разве вы не согласились друг с другом, что вам не нужны кареты, чтобы уехать?

Атаман рассмеялся и вскинул руки. Его амулеты замерцали, и замерцала мозаичная лапа на полу пагоды. Внезапно изменился воздух, и Тилак подумал, что задыхается: в лицо ему ударил запах цветов и леса, такой густой, слово кто-то ткнул ему в лицо букетом. Тогда же он перестал слышать дождь, но зато снова вдруг расслышал детские голоса, и очень близко. Громкие на этот раз, отчётливые до последнего слова — где-то совсем рядом говорили на дарнасском, смеялись и плакали, мгновенно наполнив мир новыми звуками. За спиной Юлнаи, через просторные двери пагоды Тилак видел диковинные деревья Изумрудного Сна.

Юноша тронул локон Тесмены, влажный снизу, где она не уберегла себя от влаги. Он улыбался, но в его потемневших глазах уже не оказалось тепла. Зато амулеты на его груди горели, как карнавальные фейрверки.
— Маленькая белая пешка прошла шесть больших испытаний, чтобы в финале стать моей новой королевой. Я даже пожертвовал своим офицером, чтобы тебя заполучить — и открыть перед тобой предначертанное. Мне интересно, что ты чувствуешь сейчас, Тесмена?.. Ты ещё способна на это? Бьётся ли твоё сердце хоть немножечко чаще?

Она смотрела на него, обескураженная, испуганная неизвестным колдовством, — и вот уже снова сердитая, возмущенная этими словами, этим бахвальством, этой глупой игрой, которую затеял с ней мальчишка. Часто дышала пьянящим цветочным воздухом и к ещё большей своей досаде не могла найти ни единого слова, достойного манер атамана.

Ожерелья Юлнаи погасли, и Тилак снова смог вдохнуть. Всё поменялось вокруг, но он даже не заметил мгновения перемены. Исчез камин и зеркальный водопад в углу комнаты, и, когда волшебник смотрел на пол, то больше не видел мозаики. Снаружи снова шёл дождь, и было темно, но это была другая темнота, полная неясных звуков, а стоило ему повернуть голову, как его едва не испугала стая жаб, влезших зачем-то на взявшееся из ниоткуда дерево.

Юлнаи отпустил её волосы и вернулся под Бен’эр.
— Смотри, Тесмена, — он поглядел на Тилака и хмыкнул, — а он всё-таки сдержал все свои обещания, и даже зашёл к тебе погостить.

Волшебница шумно выдохнула, снова совершенно растерянная, и вытянула дрожащую руку, чтобы опереться на резные лестничные перила. К ней поспешил древень. Он поддержал хозяйку под локоть и помог ей сесть на банкетку, пока её ещё держали ноги.

Алханай высвободил своё оружие и выглянул наружу. Тилак понимал, где они все находились, но, пока атаман был рядом, ещё не чувствовал себя свободным. Он потер пальцами переносицу.

Заложив руки за спину, Юлнаи стоял посреди комнаты. Он продолжал говорить с чародейкой, но больше на неё не смотрел.
— Отныне мы связаны, — его голос был жёстким и холодным, — и я хочу, чтобы ты это хорошо понимала. Кровным договором, который приняли духи. Ты никогда не вернёшься в Ступу, если я сам этого не захочу, и можешь просто забыть о ней. Но знай, что Стаи сами будут время от времени навещать твою лавочку. Не бойся их, впрочем, Тесмена — скорее всего, они придут не к тебе. Я уже сказал это однажды: я сделаю всё, чтобы ты уже никогда не видела в темноте чудовищ, и это в моих интересах. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Она смотрела на него снизу вверх, бело-розовая от стыда и страха, и в её глазах блестели слёзы. Древни скрежетали по залу, разжигали жаровни, сыпали в курильницы её любимые благовония, но чародейка больше не чувствовала своим этот дом, так легко захваченный чужой магией, от которой она и не знала защиты.

Юноша на пороге совершеннолетия, лукавый дикарь, разучивший несколько длинных и сложных слов, стоял перед ней словно грозный полководец в зале трофеев, и говорил, как безумный. Будто последняя её шутка оказалась заклинанием, или, может, пророчеством, в которое Тесмена уже была готова поверить.

— Я тебя слышу, — ответила она тихо и покорно, сжала ладонями виски, как от сильной боли, и закрыла бледными руками уши.

— Ты не выбросишь змеевик. Не сломаешь его, и не продашь.

Юлнаи набрал в себя воздуха. Тилак, кажется, впервые видел его без улыбки, но лицо юноши оставалось спокойным и задумчивым, а глаза смотрели как будто очень далеко. Где-то со стороны улицы послышались звуки шагов, пара тихих беседующих голосов. Чемпион насторожился, но атамана чужие разговоры нисколько не потревожили.

— Это самое начало легенды. Первая глава. Борьба за центр. Расстановка фигур. Разумеется, я не оставлю тебя без защиты, — Юлнаи хмыкнул, словно ему на ум вдруг пришло что-то забавное. Он перевёл глаза на неподвижного лакея.
— Ты же помнишь, что я говорил тебе, Полумесяц? Что собираюсь доверить кое-что очень важное? Это твой последний шанс — не упусти его. В конце концов, не каждый день исполняются все твои мечты.

Прижимая к себе под плащом руку, Тилак искоса взглянул на бронированного кальдорея. Его белый шлем оставался всё таким же непроницаемым, и только последняя дождевая капля одиноко сбегала вниз по высокой цветочной скуле.

Глянула на Полумесяца и чародейка — мельком, сквозь полуприкрытые веки, опасливо и мрачно. Вздохнула. Потом сочла за лучшее промолчать.

Полумесяц не смотрел на Юлнаи. Через узкие прорези для глаз он видел только примолкшую, сосредоточенную Тесмену. Атаман же коротко, без интереса взглянул на Тилака — и отвёл глаза. На его губы ненадолго вернулась презрительная улыбка. Он расцепил руки и сделал жест ладонью:
— Вы уже видели, на что я готов пойти, чтобы исполнилось предсказанное.

Колдун не успел пошевелиться — или даже не стал пытаться. Его усталые, запавшие глаза почти что безразлично обратились в последний раз к Чемпиону, когда пальцы-ветки отрывали его от стены. Из-за разницы в росте Алханай опустил свой топор точно на темечко, даже без замаха. Тилак не вскрикнул, только охнул, и был звук, как будто перерубили сырое и старое, уже подгнивающее полено. Чемпион вызволил свой топор, и, словно свежесрубленное дерево, Тилак завалился навзничь, куда-то за дорогие ковры и ступовскую мебель. Чемпион зашёл туда к его телу, расставил для удобства ноги и опустился на одно колено. Его потемневший топор поднимался над плечом ещё дважды.

Тесмена и тогда не сказала ни слова. Тихонько зазвенели её браслеты да зашуршало платье, когда чародейка без чувств соскользнула с банкетки прямо в ветви вовремя подоспевшего древня.

Юлнаи кусал губы и смотрел на Дарнас. Его ладонь поглаживала букет, который он собрал по дороге в Оранжерею. Вздохнув, он медленно направился к выходу, роняя под собой по одному цветы. Его амулеты снова ярко горели. Алханай обтер лезвие топора и поднялся. Он так и не произнес ни слова, а на его щеках и бороде снова была чужая кровь.

— Сожги тело, Полумесяц, — негромко произнёс атаман, глядя перед собой на Изумрудный Сон, — и молись за неё, чтобы мы больше никогда не встретились. Потому что в этой игре король и королева встречаются только тогда, когда одному из них грозит большая опасность.

После этого он выбросил на грудь колдуна остатки букета и оба они исчезли снаружи. Полумесяц повернул голову к чародейке и какое-то время просто молча на неё смотрел. Потом повёл горящими плечами и отправился заворачивать колдуна в ковры.

Уже вынося его тело наружу, заметил, как под ноги ему катился маленький светящийся шарик.

* * *

— Безумец! Он что, мнит себя вторым Толтретдином?
Получасом позже Тесмена сидела на кушетке, поджав ноги, сверлила возмущённым взглядом статую Бен’эр, подпиравшую потолок, и шипела, прихлёбывая горячий и терпкий травяной чай. Потом швырнула полупустую чашку на поднос.
— Полумесяц! — заозиралась, но не нашла в зале своего сторожа. Фыркнула. Пихнула поднос коленкой прочь, и посуда едва не съехала с подушек на пол.

— Уберите её с глаз долой, — чародейка ткнула пальчиком в дарёную скульптуру, и древни засуетились, примериваясь, как ловчее ухватить и выволочь ту из комнаты. Тесмена же встала и босиком, как была, просеменила к прилавку.

Пришлось перерыть не одну и не две шкатулки, вывернуть не один и не два ящика, прежде чем она нашла тот злосчастный змеевик и бросила его в плошку с мелочами поближе ко входу. Она его не выбросит, нет. Не сломает и не продаст, но ничуть не огорчится, если кто-нибудь жадный и бойкий однажды стащит его, пока она любезно будет смотреть в другую сторону.

ID: 15827 | Автор: esmene
Изменено: 3 мая 2014 — 23:23

Комментарии

Воздержитесь от публикации бессмысленных комментариев и ведения разговоров не по теме. Не забывайте, что вы находитесь на ролевом проекте, где больше всего ценятся литературность и грамотность.
4 мая 2014 — 1:49 Ever-facepalming Nerillin

Чародейка на месте - это хорошо. )