Чудовища и чудеса 6. Вторая башня

Гильдия Отравленный рой
Гильдия Северный Калимдор
Тесмена Блёклые Сумерки
...и еще миллион персонажей Gjyr

Мир был тёмным и мутным. Каким-то вывернутым наизнанку даже, как если бы его проглотила ночь, и он теперь видел её изнутри. «Х-хх…» Во рту сухо и горько, словно после пожара. Или как будто он набрал в него песка, — очень грязного песка, судя по ощущениям, — и теперь не мог ни проглотить его, ни нацедить слюны, чтобы выплюнуть.
Тилак попытался поднять голову, и что-то больно ужалило его висок, скрутило живот. «Ах…» Что же случилось?

Обстановка казалась ему чужой, тревожной и страшной. Он лежал в той самой неудобной одеревенело-прямой позе, в которой между затылком и подушкой всегда путаются и вытягиваются волосы, и неприятно натягивается кожа. Поскрипывание крепёжных петель говорило ему о ветре, а плёнка холода на вытянутых вдоль тела кистях, на глазах, козелках ушей и кончике носа — о том, что занавеси были распахнуты, и он был прямо на его пути… Он слышал чьи-то голоса снизу, где-то за головой, довольно низкого мужского регистра. C той раздражающей громкостью, когда ты уже понимаешь интонации, но ещё не можешь разобрать слов. Интонации были энергичными и лёгкими, но это не сильно его обнадёжило. Тилак чувствовал, как в него начала вцепляться паника.

«Эй?..» — пискнул он, поворачивая голову и стараясь не потерять сознание из-за начавшегося головокружения. В поле его зрения медленно влезали опрокинутые стопки книг, круглый каменный колодец, смутно знакомые инструменты, распакованные прямо на залитых мягким лунным светом коврах. Он был в Храме, он понял. В Медвежьей Ступе. По геометрии отражённого света почти инстинктивно, не думая, вычислил время суток: первая треть ночи. Поток воспоминаний разбередил раны под черепом, и он болезненно поморщился. Долгая дорога через чащу. Выжидающие зелёные фигуры на прогалине. Город, собранный из архитектурных обносков. Белая башня в пещере. Потом утро в Шатре — его утро. И терпкое, терпкое светящееся вино… «О, Кенарий», — выдохнул он, опуская сухие веки.

Тесмена закат встретила в купальне, в тёплой водице с едва слышным цветочным ароматом притираний и масел. Резкий и въедливый запах травяного отвара читался в её неровном дыхании куда лучше. Чародейка дремала, откинув голову на подложенную древнем подушку, выпростав худую руку на каменный борт колодца, и в этом тягостном, навеянном дурманом сне то и дело вздрагивала и что-то бормотала, жалобно и неразборчиво.

Сначала, ещё когда древень помогал ей раздеться и расчёсывал косы, она то нервно смеялась, то всхлипывала тихонько сквозь злые слёзы, возвращаясь мысленно к минувшему утру, к Шатру и к Юлнаи, гладившему ядовитый цветок в её волосах. Одна, другая чашка свежего и крепкого травяного чая, третья — Тесмена отправила бы слугу и за вином, да только от самой мысли о том, чтобы остаться одной, её начинал бить озноб.

Потом древень укутал её в покрывала, помог забраться в воду, сготовил другое зелье и достал из сундучка мазь, чтобы растереть немеющие хозяйкины пальцы. Тесмена тогда подумала, что смогла бы всё-таки сделать несколько набросков. Провести мокрой кистью по бумаге, добавить немного туши и глядеть, как на листе проступают очертания близких гор, Храма и Шатра, лица и фигуры гостей на оборвавшемся пиру. Сон сморил её раньше, но тревожные, зловещие образы уходить не желали, и проглядывали неясными призрачными силуэтами в тенях от жаровен и в дыму курильниц.

Тилак сгибался перед купальней на дрожащих коленях. Тонкая, быстро замёрзшая ниточка едкого желудочного сока несколько секунд соединяла его бледные губы со взбалмошным и похмельным отражением — этот резкий и въедливый привкус рвоты ещё долго теперь будет гореть в его носоглотке. Заметил, что его переодели. Со знанием дела и чувством вкуса: в один из его самых нарядных халатов, чёрный с золотом. Он улыбнулся тогда, подумав о Тесмене, и тут же нахмурился, вспомнив о мужских голосах снизу. Занятно, как он совсем ничего из этого не помнил. Конечно, Тилак очень хорошо знал, что ему вовсе не требовалось много алкоголя, чтобы дойти до такого состояния. Он только не знал, как умудрился такое с собой допустить в первую же ночь в Ступе.

Кости и мышцы болели так, словно его тащили до Храма волоком и при этом он ещё упорно отбивался. Непослушная рука двинулась к кожаному меху по вялой параболе. Опрокинул чашечку ненароком и потом долго пил прямо из горлышка, цепляясь другой ладонью за ускользающий борт колодца, как какой-нибудь моряк во время шторма. Теперь хотя бы понятно, откуда это ощущение смерти и разложения во рту, но с омерзительным настоем он влил в тело и силы. Достаточно, чтобы теперь хотя бы попробовать встать на ноги.

Шторы к внешнему балкону были щедро раздвинуты, подвязаны у середины лентами. Необъятные чёрные тени ползли вдоль склонов Когтистых гор, перетекая по рельефу серо-серебряного камня и сине-серебряной хвои. Каменная балюстрада лучилась выпавшим инеем. Он мог бы, наверное, здорово промёрзнуть в этой своей комнатушке, если бы не магия Храма.

Странные звуки из зала трофеев. Низкие и глубокие повторяющиеся «хыр, хыр, хыр». Какого-то рода неумелый смех, скорее всего, или чья-то сильно преувеличенная на него пародия. Надо бы выйти туда, предупредить, что он проснулся, но ему не сильно хотелось делать это один на один с тем, кто вот так смеялся. Не очень уверенно ноги повели Тилака мимо разобранной тахты, к нарисованному мёртвому городу. Пока по пути к балкону он допивал целебный настой, его пальцы продолжали исследовать эту податливую и приятную на ощупь ткань. Думал не долго. Отшвырнул на пол пустой мех, прополоскав последним глотком горло, оправил воротник, кое-как пригладил ладонями волосы и, загородившись от уличного света ладонью, легко обогнул колонну.
— Я не помешаю, Тесмена?
Не дождавшись ответа, тут же повёл занавеску ладонью.

Чары разбудили женщину мгновенно:
— А? — встрепенулась, но тут же выдохнула с облегчением: — Тилак…
Разыгравшиеся тени замерли, растеряли клыки, хвосты, когти и рога, и снова приняли форму жаровен.
Тесмена перекатилась на бок, жестом велела впустить гостя, и только когда подушка соскользнула с бортика в воду, поняла, что вовсе не в лавке своей на кушетке задремала. Умница-древень встал между ней и волшебником ветвистой ширмой, пока она тянулась, чтобы подхватить покрывало с пола.

Тилак подёрнул некрасиво загнувшийся листок в его живом облачении: «Следи за этим», и похлопал по основанию ветки, когда тот их опустил.
— А, Кайдула, — он шагнул мимо отступившего древня, кивая на один из позаимствованных томов. — Уже пробовали?

— Не успела, — качнула головой женщина. — Нас уже ждут?

Он бросил взгляд на ткань, за которой начиналась лестница. В покоях Тесмены уже не разносилось звуков чужих и грубых голосов, этого дикого животного «хыр, хыр, хыр». А ещё здесь было теплее и пахло значительно лучше. Тилак опустился на кровать рядом с книгами и закинул за спинку руку, ожидая, когда она скинет с себя полотенце и начнёт готовиться к выходу.
— Возможно, — он пожал плечами и позволил себе лёгкий намек на улыбку. — Какая разница? Без нас не начнут.

Тесмена сонно жмурилась, разглядывая взъерошенного Тилака, так по-хозяйски рассевшегося на её постели. Любовалась — ведь чего же славно, когда мужчина умеет одеваться. Она уже успела от этого отвыкнуть. Но мечтательное выражение на её лице быстро сменилось задумчивым, угрюмым даже.
— Пир закончился так… быстро, — лениво протянутую вначале фразу она закончила резко и тряхнула головой, то ли чтобы развеять сон, то ли отгоняя что-то дурное. Повела плечами, поправить сползшее покрывало, приоткрывшее розовую с золотым спину.
— Башня, — зевнула. — Пора бы взглянуть на Башню.

— Да уж, — фыркнул Тилак. Пожевал губы. Раздумывая, с какой стороны подойти, подхватил из стопки верхнюю книгу и стал перелистывать у себя на коленях без какого-либо намерения читать. Самый светский тон, на который только был способен, с лёгкой, прощающей досадой в удивлении:
— А почему так быстро, кстати? Вы не узнали?

— О, я видела всё собственными глазами, — волшебница тоже фыркнула и уставилась на Тилака долгим изучающим взглядом. Её губы подрагивали, будто она никак не могла подобрать подходящих слов.
— Чудесное вино, правда? — наконец, улыбнулась лукаво. — Чудесный Шатёр, где сам воздух пьянит сильней луноягоды, м-м?

Тилак прищурил один глаз, захлопывая книгу со своим пальцем между страниц. Упрёки неодетых женщин всегда действовали на него несколько иначе, чем обвинения со стороны наставников, или судебных исполнителей, или слишком рано возвратившихся хозяев усадеб. И дело не в чувстве вины — он всё равно никогда не чувствовал себя виноватым. Просто в первом случае был готов повторить все свои преступления сразу же, пока они ещё не принялись одеваться.
Сейчас он, правда, больше всего надеялся, что не спалил дотла Шатёр и не подрался на кулаках с фурболгом.
— Насколько всё ужасно? — спросил он серьёзно, несмотря на ухмылку.

— На долгий, очень долгий и одинокий день в пустой постели, — женщина разочарованно вздохнула. Взмахнула ладонью, словно отгоняла назойливое насекомое:
— Мне нужно одеться.

Тилак кивнул, хотя вовсе так и не думал. В конце концов, Тесмена была права в главном: им всем уже давно пора было взглянуть на башню, которую он сумел покорить. Он присоединил том к остальным и, без вечерних затруднений, оторвал себя от кровати.
— Не судите о моем вкусе по этой книге, к слову. Это… Это всего лишь неуклюжий подарок капитана, — отметил он, приподнимая ляссе над блоком. — Не понимаю, зачем тратить половину страниц на представление своих многочисленных героев, чтобы потом их всех по одному прикончить?.. По крайней мере, я нахожу крайне нереалистичным то, как автор третирует своих волшебников: они выглядят беспомощными и всегда умирают первыми.
Тилак задержал глаза на Тесмене. Некоторые вещи он читал между строк.
— Для самых долгих и одиноких дней у меня есть кое-что поярче и поувлекательнее. Может быть, мы даже разложим по ролям какие-нибудь самые живые сцены. Я зайду за вами позже, — он учтиво наклонил голову и, отсалютовав древню двумя пальцами, уверенно двинулся обратно к балкону.

Чародейка проводила его игривой улыбкой и ещё одним небрежным взмахом ладони, но, когда Тилак ушёл, на её лицо вернулось прежнее, угрюмое выражение. Что принесёт ей новая ночь? Какие тревоги? Какие подозрения? Не окажется ли вдруг какая-нибудь новая безделушка, — или хоть бы одна из тех, что она принесла в свои покои, — куда опаснее злосчастного цветка, ей на беду и на потеху Юлнаи?

Вздохнула, хмурая, перебирая узорчатые ткани в сундучке. Вот до чего же, оказывается, Медвежья Ступа похожа на её родной город — так, что впору задуматься о том, почему она на самом деле согласилась приехать. Что, до дрожи знакомое, увидела тогда в Дарнасе в необычном госте, пусть и не отдавая себе в этом отчёта. Ну, как бы то ни было, она снова не подаст виду, что знает больше, чем ей хотят рассказать. А платье… Пожалуй, пусть и вправду будет этой ночью зелёное. На Тилака-то она злилась совершенно зря.

Тилак лежал на тахте, свесив ногу к коврам, пил из разогретой кружки сладкий цветочный ликёр и смотрел на Когтистые горы. Серорунная коза одиноко кралась там, вдоль теней каменных отрогов, слишком далеко, чтобы кто-то ещё, кроме него, мог её бы рассмотреть. Один Кенарий ведал, что в эту непогожую ночь выгнало несчастное животное наружу. Вряд ли голод, но Тилак хорошо знал, как опрометчиво недооценивать чужие жадность и глупость, и определённо не завидовал этому жвачному парнокопытному, потерявшемуся в неприютном холоде несвоей зимы.

Он слушал голоса снизу, но уже без особого интереса, как слушал бы ветер, или птичьи трели в садах, или болтовню на площади. Как слушал бы шорох перелистываемых в библиотеке страниц или как слушал бы треск и грохот разведённого в этой самой библиотеке пожара. Пусть его комната такая же пустая и холодная, как могила Туралиона, его это уже мало беспокоило. Он мечтал об этой ночи, о лаборатории и о её роскошных залах, о несметных богатствах, которые еще таил от него внутри мёртвый маг.

Гррау-рв! Чёрная тень проскочила мимо камней острым снарядом. Рогатая дёрнулась побежать, но её моментально сшибло в травянистый песчаник, только ножка торчала. Билась недолго. Ночная охотница, должно быть, уже надорвала жилы на шее. Тилак усмехнулся, в полудрёме откидывая на подушки голову. Глупые животные. Никогда не знают, куда им нельзя забираться.

* * *

Жмурясь и с усилием разминая свою затёкшую шею, почти наощупь, потому что ещё не мог до конца разогнуться, Тилак выходил на внутренний балкон Храма.
— Тесмена?..
Отчего-то каждое пробуждение в этом городе приносило ему какую-нибудь новую неожиданную неприятность. Тёплый алкоголь, тёплые мечты и ещё не до конца восстановившиеся силы — и этого уже достаточно, чтобы заснуть в поразительно неудобной позе прилёгшего на эшафот приговорённого. Любые попытки расправить плечи отдавались болезненными спазмами по всему позвоночнику.

«Гм». Кто-то совершил перестановку, пока он отсутствовал. Одна из урн была сдвинута от лестницы на середину балкона, точно напротив тесмениной занавески. Ствол и ветви карликового дерева были скручены в расширяющуюся кверху воронку — очевидно, не без помощи природной магии. Внутри импровизированной живой вазы теперь стоял высокий горный цветок с бледными белыми листьями и сильным прямым стеблем. Редкий, должно быть, потому что Тилак не знал его названия. Один из тех, что распускаются среди снежных лавин, пробиваясь через ледники вдоль кулуаров и древних фирн по границе недоступных впадин. Чья, интересно, идея, подарить ему растение?..

— Тилак? — выскользнула из своих покоев и маленькая чародейка. Замерла возле урны, недоумённо хмурясь, выудила цветок из веток — и рассмеялась тихонько. Как же, как же. Возница, в отличие от неё самой, о её словах не позабыл. Белые лепестки совершенно бы потерялись в белых же волосах, и Тесмена приложила трофей к изумрудному платью того холодного и едкого оттенка, что в самый раз для зимних ночей. Нет, среди кружева и жемчужного шитья он смотрелся ещё более неуместно. Пришлось отдать блёклое растение древню: на столике у её постели для подарка нашлась бы куда более подходящая ваза.

Наблюдая свысока, Тилак улыбался тоже. По крайней мере с женщинами судьба неизменно ему благоволила, и, пусть несколько неуместный, но всё равно приятный цветущий сюрприз от, как он предполагал, атамана легко превратился в сюрприз для Тесмены, но уже от него самого. Чтобы не нарушить тайны, он не произносил ни слова, и, уже перед лестницей, просто элегантно предложил ей свою сильную ладонь для опоры. К бесам этот маленький город с его маленькими проказами. Скоро ему будет принадлежать весь мир.

Снаружи был пахнущий лесом свежий ночной ветер, из тех, которые в малых дозах бодрили, но могли продуть, если ты слишком загуляешься. Он гнал над горами тяжёлые, чёрные с голубым облака, скребшиеся по сопкам, как корабли по рифам, а под террасой разноцветно теплела Медвежья Ступа, яркая и чудная, как глубоководное морское дно. Две кареты с уютными лавандовыми фонариками у облучка и запяток уже дожидались их, распахнув свои ладные дверцы. Двое не слишком ладных рикш тоже тёрлись тут на морозе, согнувшись у самого обрыва. Тилак узнал обоих и поприветствовал их терпеливым взглядом.

— А где Эйден? — спохватилась у карет Тесмена и сама же себе ответила чужой шуткой, небрежно пожав плечами: — Верно, нашла себе компанию поинтересней, чем вор и торговка.

Тилак поморщился на слове «вор» и глазами переадресовал вопрос одному из извозчиков. Но тот, с этим его страшным звериным лицом, которым он словно бы долго-долго пытался повалить дерево, даже не взглянул на него. Пялился своими чёрным нечеловеческими на Тесмену, как будто что-то потерял на её платье. Или, скорее, как будто учуял сардельку у неё за пазухой, как какая-нибудь дворовая собака — и, подобно собаке, ничего не отвечал. Тилак нахмурился, придерживая верх кареты от качки:
— Нас было трое позапрошлой ночью, — миролюбиво пояснил он, вполне допуская, что эта парочка вряд ли даже их с Тесменой по именам знала.

Его компаньон, сам громадный, как башня, беспомощно пожал своими плечами-булыжниками.
— Простите, господин. Полагаю, мы бы заметили, если возили кого-то третьего.

Тилак сомневался, что тот бы заметил кого-то третьего, даже если бы сел на него, но вслух ничего не сказал. Он наклонился к Тесмене:
— Я думаю, что это вопрос для атамана. Будет очень досадно, конечно, если наша любительница истории пропустит сегодняшнюю ночь.

Чародейка легонько сжала его ладонь с озорной улыбкой:
— Ей будет несравнимо досадней, — ободрила слишком серьёзного, слишком напряжённого спутника и нырнула в свою карету.

— Уверен, что она до сих пор где-нибудь в городе, вспоминает всю тысячу имен цветочного горшка Кенария, — и он отступил, позволяя великану за ней затворить.

— Полумесяц, если я не ошибаюсь? — с вежливым интересом спросил Тилак, пока они вдвоем шли к его карете. Он ещё не терял веры в силу добрых слов, которые, как он знал, действовали и на самых диких из животных. Лишь надеялся, что общался сейчас именно с диким, а не бешеным.
— Я заметил, что ваши имена весьма… натуральны здесь, в Медвежьей Ступе. Мне любопытно, как же вы их получаете?

Полумесяц поглазел на него из-под тяжёлых бровей.
— Во время сумеречного камлания, — произнёс он тихо и без эмоций, не сводя с его лица пристального холодного взгляда. — Когда всё племя натирается свежей кровью, наедается чёрных ритуальных грибов и всю ночь пляшет вокруг нечистого костяного костра. В конце ночи ребенок выедает печень из своего первого ещё живого врага, и получает имя.

Отчего-то Тилак не был уверен, что возница не пошутил. Он залез поглубже в повозку и двинул от себя шторку.
Скоро экипажи тронулись.

ID: 15809 | Автор: esmene
Изменено: 30 апреля 2014 — 0:13