Сказки юга Хиш куралы, ночь II - заговорщики

Ханамем

А также ятам Чигра, Равакх'яр и братья друиды.

Равакх'яр уехал и вернулся с пятью десятками воинов: ай, что пять десятков хану Бельды? Это было для неё и тех, кого она еще не знает - думала лисья дочь, глядя сверху, как серая змея свивается вокруг подножия холма. И что за дни: от пролитой крови у неё заныла рука. От просветленных хотелось закрыть глаза, а когда закрывала, возвращались образы давешнего гадания. Она хоронилась в шатре и шептала слова хану Бельды, но тот улавливал только смысл.
Этим днем лисья дочь сторонилась троллей. Тем снова пришлось пировать. Лисья дочь стала пристальным взглядом из дальнего угла, фигурой между фигур и ликом между ликов.
- Зачем ты пришел? - спрашивала она поздним днем, когда полог шатра стал бурым, а воздух пропитался хмелем. - Над нами гарпия, и она не знала, на кого пасть. Теперь у неё нет выбора или она просто трусиха.

Равакх'яр:
- А, гарпии...
Равакх'яр умел пить, не пьянея. Или, может, глотал зелье из масла и трав, чтобы дурная вода Маграм не въедалась ему в нутро; он ни разу не обидел хана отказом от чаши, а все же - хмель был только в воздухе.
- Еще один измененный народ. Зачем их бояться? Пусть делают свой выбор или улетают.

Ханамем:
- Ай. - отозвалась она в тот раз. - Гарпии из гадательной чаши рождаются без крыльев.
Лисья дочь могла застрелить настоящую гарпию, явись она в мир - чистейшее воплощение шутки, гадание столкнувшееся с реальностью - наверно, смог бы и он.
- Поговори с Яхсё.

***

Ночью шатер спал - спали могучие и кровные, обещавшие, лживые и испившие... все, кроме давно ушедшего колкарского ханыша и вернувшихся в свои палатки троллей: дочка древней лисы и старого сатира оставалась одна между редких стражей и многих даров. Она научилась обходить шатер по краю, когда в караул вставал благословленный ею стражник, и пробиралась наружу. Случись нужда, она могла бы дойти до моря. но всякий раз роняя каплю крови в пищу для красного зверя, лисья дочь возвращалась - на этот раз стоило прогуляться.

Равакх'яр:
Ее прогулка совершила возле тролльских шатров некоторое движение. Лисья дочь видела, как там, внизу, ныряет под полог бритая голова зандаларского стража, как переданная весть вызывает у Равакх'яра - под луной блестело золото в его волосах - желание выйти на ночной холод.
Встретились.
- Он хитрый жеребец, твой Яхсё... на таких ставят. Говорят, ты благословила его? Эти слухи испортят сон детям Древа.

Ханамем:
- Или твой?
Может, у него просто слишком назойливые караульные. В темноте лагеря обрамленное густыми волосами лицо лисьей дочери глядится белым фосфорическим ромбом. Растворяющейся в темноте оправой для едва тронутых иронией глаз.
- Не бойся за них: когда они просыпаются, их сила обретает форму.

Равакх'яр:
- Пусть будет наш, - щедро соглашается Равакх'яр, тролль, который не умеет пьянеть. - Это долг за молодого Юрсалы. Так значит, обретает форму... но форму незримую. Я спрашивал себя, зачем тайной магией зовут силу Колодца, если друидское колдовство тише? Они ничего не привносят - только приводят в движение то, что уже есть.

Ханамем:
- О тайнах кричат те, кому всегда мало взглядов, - широкий проход хвоста под полой плаща можно счесть за кивок. Сегодня тот перехвачен золотым ободом почти у самого конца, обращая его в распушенную на манер шишки кисть. У лисьей дочери манера говорить, не двигая головой. - Что мы сделаем?

Равакх'яр:
- Поймаем движение, - усмехается зандалар: и правда, сам цепляет взглядом подвижный лисий хвост. - Поставим ловушку в песке, по которому будут ступать поединщики. Семена, которым довольно касания жизненной силы, чтобы пойти в рост за одно биение сердца... цветочный ковер у Юнгусовых копыт обрадует племена? Как думаешь?

Ханамем:
- Ай, Равакх'яр, что бы сделал ты, вырасти под тобою цветочный ковер? - её звериные глаза липнут к лицу между клыками, будто там написан ответ. Лисьей дочери плохо удаются улыбки... и эта выглядит странно. -  Юнгус на него помочится, а потом вспашет копытами.

Равакх'яр:
- Тогда цветы взойдут еще пышнее.
Равакх'яр из тех, кто уверен в себе и своих делах; однако в нем хватает и мудрости продолжать:
- Может, у лисьей женщины есть другая ловушка? Дочь бога и лесного правителя расставит ее лучше, чем сын жрицы, которая совсем не любит выращивать на песке траву.

Ханамем:
- Аай. Дай мне сделать твои цветы дурным родом.
Она подходит на шаг, подымая к самому лицу тролля взгляд и испятнанную свежими порезами раскрытую ладонь. Так близко, что смешивается дыхание и виден испорченный узор линий.
- Я всё же дитя бога. Моя кровь спит в малом хане - когда она упадет, мы посмотрим, сможет ли Юнгус выполоть цветы, что кусают Яхсё за ноги.

Равакх'яр:
Равакх'яр берет ее запястье и поворачивает к свету. В пальцах тролля худая рука - тростник. Зандалар осторожен. Может, потому, что чужие вещи не годится ломать?
- Твои раны не заживают. Тебе надо было родиться среди нас. Может, тогда тебе не нужен был бы твой бог.
О кусачих цветах он молчит, но на лице о двух клыках лисья дочь видит согласие. Бедный Юнгус!

Ханамем:
- Твои люди прижили больше. Аай, всем что-то нужно от богов, - божья дочь говорит совсем тихо: тем махровым полушепотом, который можно принять за шорох, если отойти на шаг. Глаза отсвечивают тусклой зеленью. - А ты так не думаешь..

Равакх'яр:
- Мы нужны своим богам не меньше. Они хорошие боги, потому что у их заботы есть названная цена, - Равакх'яр говорит о вере безо всякого рвения. Зулдазар, город жрецов, был чересчур изобилен рвением. Это приелось. - Твой бог не торгуется. Он берет цену, потом десять мер цены, потом и все, что осталось.

Ханамем:
Слушать слова под самым ухом - дело, требующее странного внимания. Лисья дочь медленно сжимает пальцы, касаясь обхватившей запястье руки кончиками когтей и напрягшись, будто хочет убедиться - дневная боль не ушла.
- Бог моего отца не заботится, Равакх'яр. Это тоже сила. Ты ошибся с советом.

Равакх'яр:
- Я не даю советы, - Равакх'яр понимает иначе и отпускает ее руку. - Никогда, лисья дочь. Тебе нужен твой незаботливый бог - пусть, хотя ты знаешь, что не нужна ему. Это неважно, потому что ты нужна другим.

Ханамем:
- Аай. - Конечно. целый мир Юнгусов и Бельды сошелся на том, что самое время завести божество. Лисья дочь могла бы посмеяться на свой тихий лад, но только подымает покосившиеся до ярмарочных огней глаза. - Кто я тебе, Равакх'яр? Непристроенный бог?

Равакх'яр:
- Почему непристроенный? - Равакх'яр широким жестом обводит холмы, где столько опоенных, сколько порезов на ладони у лисьей дочери. - Тебя пристроили и, я верю, спросили согласия. Тогда ты выходишь для меня ровней. Говорят, моя мать тоже принимала богов.

Ханамем:
- И от которого из них ты? - его собеседница только мимолетно приподнимает бровь, следя взглядом за жестом.

Равакх'яр:
- Неопределенность, - пожимает плечами зандалар, - может быть истинным даром. Пока конечная форма ею не принята, возможности возникают одна за другой. В слухах о твоем зачатии тоже немало неточного, безымянный подарок Бельтина. Я слышал о культе древней лисы и видел, как меняет тела прикосновение темного бога.

Ханамем:
- Ай, Равакх'яр... лучше бы тебе узнать. - Что за дела: взгляд божей дочери возвращается не возмущенным и не смешливым от звука высказанных подозрений. Это быстрая, живая тревога. - Ты узнаешь, что к чему, когда позволишь своему отцу умереть. Может, сбежать за море и сесть у его трона с каким-нибудь каменным мечом будет лучше, чем караулить здесь... уже пристроенное.
Кончик её хвоста гуляет туда-сюда, то и дело приходя в себя для мерного и широкого взмаха.

Равакх'яр:
- К чему отец, над которым надо трястись, как над хрупкой диковиной? - Равакх'яр равнодушен к ее словам. - Если бы я узнал, кто он, то захотел бы походить на него. Это лишает свободы быть тем, кем вздумается. Может, когда-нибудь и ты захочешь скрыться от своей крови. Может, нет.
Он ловит ее тревожный взгляд. Усмехается одними глазами.
- Мне нет дела до истины, лисья женщина. Истина такова, какой ты ее сделала. Это подходит.

Ханамем:
- Аай. Желай быть кем вздумается, пока он не пожрет твоё имя. Истина ни при чем.
Дочь древней лисы умолкает: её дыхание ровно, глаза смотрят, теряя внимательность к деталям, как будто её интересуют только темные точки на чужом лице. Боги так стремятся быть тем, чем их видят, но им всегда нужно с чего-то начинать. Они всегда прорастают изнутри.
- До света. Тебе будет лучше звать меня Ханамем, Равакх'яр.

Равакх'яр:
- Наши боги не едят имена, - зандалар щурится, как ленивый саблезубый зверь. - Им это не вкусно. До света, Ханамем. Оставь на своей ладони живое место.

ID: 16356 | Автор: В основном безвредная Хозанко
Изменено: 29 июля 2014 — 16:27