Внимание: материал с «шок-контентом»!
Опубликованный на этой странице текст содержит описание жестоких убийств, пыток, расчленений или отыгрыш гномов.
Не читайте его, если вы младше 18 лет или сторонитесь подобного.

Перерождение Зазеркалье

Освальд "Потрошитель" Андерфелс
Риканда
Дардаса Черная Луна

— Посмотри наверх, — предложил он жрице и лег рядом, подложив руки по голову. Небо было ясным и чистым, глубокого черного цвета, усыпанное мириадами глядящих на них звезд. Белая Леди переживала свое новолуние, поэтому на фоне сверкающих россыпью бриллиантов точек выделялся только тоненький убывающий серп Синего Дитя. Это зрелище по-настоящему завораживало. — Красиво, правда? Кто-то когда-то говорил мне, что звезды — это души павших в бою воинов, которые отправились на небо…
— И Шитола тоже там? — шмыгнула носом жрица. Ее руки похолодели, когда она об этом подумала, по спине пробежал холодный пот. Древние легенды в ее разуме смешивались с событиями сегодняшнего дня, и это одновременно пугало и будоражило.
— Да. И Шитола тоже, — ответил эльф, покачивая ногой. — Как ты думаешь, где она? А, Дардаса?
Дара подняла к небу руку, глядя, как звездный свет проникает сквозь пальцы. Она долго думала, выбирая самую большую и красивую звезду, и, наконец, указала на далекую светящуюся точку на востоке.
— Я думаю, вон там, справа и пониже этой звездной дороги… Видишь, там одинокая яркая звездочка?
— Где? А, вижу. Почему бы и нет? Кстати, «эта звездная дорога» называется Река, а самое большое созвездие прямо в середине неба — Корабль. Тот самый корабль, на котором мы когда-то пересекли Великое Море. Знаешь эту историю, Дардаса?
Ответа не последовало.
— Дардаса?
Однако девчонка уже не слышала. Она расслабленно лежала на спине, вытянув руки вдоль тела и сладко посапывая, впервые за многие ночи. Ее длинные волосы цвета воронова крыла разметались по лицу, но все равно было видно: на них гуляет призрак счастливой улыбки.

Эльфийки не обманули — тропа действительно была. Мертвецы нашли ее без труда. Ратиэли не хватило лишь пары сотен метров, чтобы завершить свой путь. Кто знает, может быть, они могли бы просто поблагодарить ее, распрощаться и пойти каждый своей дорогой. Но этого не случилось. Вместо этого тела двух эльфиек остались гнить в земле Зангарских болот. И Освальду не было их жаль.
С каждым шагом он все сильнее ощущал собственную обреченность. Это чувство всегда было в нем, но казалось, что час смерти — он еще далеко, он завтра, он через час, но не прямо сейчас. А теперь смерть ждала его, неотвратимая и необходимая, и рыцарь смерти чувствовал отчаяние. Время его пришло, и его не обратить вспять. Чей-то голос вдалеке звал его. Он сливался с пением птиц, со стрекотом насекомых по берегам, заросшим диковинными светящимися грибами и тонким камышом. Но рыцарь знал, что этот голос исходит от того, что ждет их в Шаттрате.
Тогда почему он так похож на голос того, кого он знал давным-давно?..

— Оззи-и-и-и! Ты там заснул, что ли?
Парень морщится. И зачем так орать? Он же все прекрасно слышит, чай, уши ему еще никто мечом не отхватил. А ведь мог бы. Как ни старайся, а этот чертов кусок металла никак не хочет поддаваться. В руках у долговязого, нескладного паренька лет четырнадцати огромный двуручный меч кажется совершенно неестественным и лишним. И все-таки держащий его юнец упрямо, сжав губы в тонкую линию, взмахивает им раз за разом. Мышцы на его обнаженных по плечи руках вздуваются буграми, но он все еще слишком слаб, чтобы сравниться в искусстве владения мечом со своим названным братом.
А тот, к слову, тот еще засранец. Стоит вон, у завалинки, волосы на голове пятерней ерошит. Меч одной рукой держит и острие к земле опустил, будто красуется. Да так оно есть, красуется, как пить дать. Поодаль уже поклонницы собрались, посмотреть на дуэль. Кое-кто из них нравится Оззи, и он краснеет, отворачиваясь.
«Ну, Фридхельм, убью», — думает он, но в глубине души не испытывает злобы. Скорее, он смущен. И очень, очень боится не справиться. Проиграть, опозориться, показать слабость.
— Хватит орать, бери меч и иди сюда, — наконец, громко произносит он, выпрямляясь и вытирая со лба тыльной стороной ладони выступившие капельки пота. Хоть здесь даже летом не жарко, привыкшие к суровым морозам северяне даже такое выносят с трудом. А тут еще эта дурацкая тренировка, чтоб ее ко всем демонам.
Фридхельм, красивый юноша, который уже сейчас, в пятнадцатилетнем возрасте, собирает взгляды по всей округе, рисуясь, выходит в центр импровизированной арены и салютует мечом, поклонившись своему противнику.
— Почту за честь надрать тебе задницу, о благородный рыцарь Андерфелс, — произносит он почти с чувством, и тут же кто-то бросает в него ветку. Парень уклоняется от нее, ловко отклонившись назад, и получает новую порцию свиста и оваций.
— Смотри, сам в лужу не сядь, — белозубо ухмыляется его белокурый друг и бросается в атаку. Их бой длится не слишком долго — Фридхельм быстро разоружает Оззи, двуручный меч падает в песок, и разочарованная толпа, впрочем, до этого момента еще более скучающая, расходится.
Парни садятся у завалинки теперь уже вместе, и Фридхельм извлекает из кармана какой-то маленький предмет, воровато оглядывается и протягивает его своему другу.
— Хочешь? — его голос звучит примирительно. Он будто просит прощения за то, что только что побил Оззи.
— Это что? Табак? — светловолосый паренек приходит в ужас, но потом все же решается, берет кусочек и кладет в рот. Мерзко. Противно. Ужасный вкус, будто подошву от старого сапога жуешь. Но сам факт того, что он делает что-то запрещенное, чего не одобрят родители, заставляет Оззи продолжать. Наконец, он величаво кивает.
— Ничего так, сойдет.
Фридхельм разражается хохотом, и через несколько секунд к нему присоединяется и Оззи. Выплюнув мерзкий табак, он кривит лицо в выражении крайнего отвращения, и это заставляет его друга захохотать громче прежнего. Его лицо даже покраснело, смех превратился в истеричное бульканье, а руки заколотили по коленям.
Нет, все же Фридхельм — хороший брат. Он всегда приглядывает за Оззи. Когда они были помладше, он защищал блондина от нападок других детей, которым всегда казалось, что маленький мальчик, живущий на окраине деревни, какой-то странный. А теперь вот он учит Оззи обращаться с оружием. Учит терпеливо, порой ставя синяки и ссадины, но результат уже дает о себе знать. Может, через год-другой, они оба смогут вступить в армию, и тогда… Тогда…
— Я собираюсь через месяц записаться в ополчение, — прямо и решительно заявляет парень с ежиком выцветших русых волос, глядя куда-то вдаль, на бескрайние горы.
— Я тоже, — тут же отвечает ему соломенноволосый, даже не раздумывая. В конце концов, они же братья. Они всегда должны прикрывать друг друга. Их героические подвиги еще воспоют в своих балладах менестрели, стоит лишь немного потрудиться. Фридхельм хлопает своего младшего друга по плечу, поднимается и без единого слова направляется домой, а Оззи так и остается сидеть у места их недавней битвы.
Солнце уже клонится к закату, окрашивая верхушки елей и сосен в огненный цвет. На горизонте расплывается кровавая полоса, напоминающая свежую рану. Оззи наконец встает, выныривает из омута своих мыслей, смахивает севшего на кисть комара, и идет домой. Сегодня — именно сегодня, для него и Фридхельма начинается настоящая, взрослая жизнь. Отец обязательно отпустить его в армию, он всегда говорит, что война — дело настоящих мужчин.
Когда Оззи толкает тяжелую дверь своего дома, уже не горят фонари.

«Убирайся из моей головы, — подумал Андефелс, сжав зубы. — Убирайся. Мне не нужно твое прощение. Мне не нужна твоя милость. Мне нужно только одно: чтобы ты убил меня».
Лошадь споткнулась, чуть не упав. Потрясла головой, пытаясь прогнать туман из глаз — она тоже чувствовала себя плохо, как и ее всадники. Впереди показались неизящные постройки из плавника и бревен — прямо посреди топей. Поселение Сломленных, о которых говорила Ратиэль. Рыцари могли обогнуть его по тропе, а могли направиться прямо вперед и пролить кровь. Но Освальд не был уверен в том, что сможет сосредоточиться. Его голова гудела, словно улей, наполненный рассерженными пчелами. Все тело словно горело в огне. Наверное, так себя чувствуют живые, с которых заживо сдирают кожу.
«Что… будем делать, Риканда?» — спросил он, с трудом дотянувшись до мертвой своими мыслями.
«Что будем делать, Риканда?» Когда-то она уже слышала этот вопрос…Не так давно, погребенная под толщей льда и снега, замурованная в собственной пещере-лаборатории. И ответ ее был таким же, как и тогда:
«Что делать? Убивать!»
Стряхивая с себя сонное оцепенение, немертвая пришпорила коня, и черный скакун, почуяв настрой своей хозяйки, перешел в галоп.
«Это, должно быть, те Сломленные, о которых говорила нам эльфийка. Она обманула нас, сказав, что дорога лежит в стороне от их поселения!» — казалось, Риканда намеренно не замечает уходящую чуть в сторону тропинку, как бы оправдывая себя и распаляя еще больше. — «А значит, в полной мере заслужила то, что с ней произошло. И эти существа, ставшие на пути между нами и нашей целью — они враги, а значит, не заслуживают пощады!»
Конечно, это было безумием — ведь деревня падших существ, бывших некогда дренеями, была не так уж и мала, и рыцари смерти вполне могли встретить здесь свою погибель. Но… может в глубине души Риканда как раз этого хотела? Может, она боялась встречи с тем существом, что ждало их там, впереди, и предпочитала быструю и чистую смерть от руки этих сломленных? Кто знает…
Но, даже если и так, она не собиралась отдавать свою жизнь совсем уж задешево, намереваясь прихватить с собой на тот свет как можно больше противников.
Дардаса крепко держалась за плечи своего хозяина, закрыв глаза. Она вновь почувствовала, как конь смерти ускорил свой бег, ощутила напряжение немертвой. Был ли это знакомый короткий, свистящий и голодный вдох, уколовший несущийся в лицо ветер, или нечто большее, все еще дрожащая между ними тонкая нить? Девчонке показалось на мгновение, что ее окунули в холодную воду, в груди ледяной иглой кольнул страх. Чтобы удержаться, а еще больше — чтобы успокоиться, она обхватила рыцаря смерти вокруг талии, нащупала его дважды обожженную Светом руку. Они скакали прямо навстречу своей смерти. Хватит ли у них сил выдержать еще одну битву?
— Постой, Риканда, — тихо, будто в полусне, сказала мертвячка, зная, что благодаря ментальной связи женщина ее обязательно услышит. — Пожалуйста, остановись, — она протянула вперед левую руку и положила ее Риканде на спину. — Это не наш путь, Риканда. Пожалуйста, возьми правее, не дай своему страху завладеть тобой! Осталось совсем немного, пожалуйста, Риканда! — однако почему-то, каким-то неуловимым, шестым чувством, эльфийка знала: ее слова останутся без внимания. Как всегда.
И она была права. Рыцари смерти больше не обращали на нее внимания. Она чувствовала, что Освальд окончательно закрылся от нее. Их связь истончилась, почти разорвавшись, почти дав Дардасе свободу… И кому было дело до того, нужна ли она ей вообще? Но Андерфелс знал, что другого выхода нет. Он должен был сделать это. Иначе она последует вслед за ним. А это допускать было нельзя.
Он почти с тоской вспомнил о том, как начинал этот путь, как предназначение привело его в мертвый, пустой город, где он нашел одинокую маленьку эльфийку, еще живую, и отнял у нее все. Жизнь, душу, свободу, будущее. Все было отнято его собственной рукой так же, как когда-то у него отняли жизнь слуги Короля Мертвых. И теперь для Дары рыцарь смерти мог сделать только одно: отпустить ее, прогнать, если потребуется. Но он никогда не сможет простить самому себе, если она разделит с ним его судьбу.
Бросившись вперед, рыцарь не оглядывался. Он знал, что она будет рядом. Что всегда прикроет, не даст шальной стреле или клинку причинить ему вред. Просто она была такой создана. Всего лишь инструмент, привязанный к своему создателю узами крови, которые крепче, чем все чувства живых.
Кровь пахла сильнее, чем обычно. Он почти ничего не видел, только взмахивал клинком, мерно и неотвратимо, ориентируясь скорее на инстинкты, чем на зрение. Взмах — удар. Взмах — удар. Доведенные до автоматизма движения. Смерть, превращенная в ремесло. Убийство, превращенное в рутину. Кровь смешивалась с болотной водой, окрашивая ее в розовый цвет, но Андерфелс не видел этого. Его глаза то вспыхивали, то потухали, как сломанный фонарь. И когда перед ним уже не осталось того, что можно было рубить, резать, колоть, разрывать на части, он вздернул голову, вонзившись взглядом в небо, и упал на колени.
«Я не могу. Больше не могу…» — его рука поднялась к груди и вцепилась в нагрудный доспех, там, где пульсировал энергией кристалл. Переполненный душами, он, казалось, готов был расколоться на части, и осколки вонзились бы в плоть рыцаря смерти, превращая ее в кашу. Больно. Так больно ему еще никогда не было. Никогда, сколько он себя помнил. Только… тогда, когда он умирал в первый раз.
Дардаса все это время послушно оставалась рядом с хозяином, пусть и на некотором расстоянии, чтобы не попасть под его горячую руку, в которой был зажат пылающий кровавыми рунами тяжелый клинок. Судьба и случай показывали сегодня свои неверные улыбки, щадили всех троих мертвецов. Где же они были раньше, когда были так нужны?
Все закончилось быстро, слишком быстро. Только всплеск упавшего в мутную воду меча нарушил пропитанную кровью тишину, да хлюпанье разбегающихся жертв. Хозяин упал на колени, и внутри девчонки оборвалась невидимая струна. Вместо разламывающей на части агонии, вместо сжигающей сердце боли она чувствовала лишь их бледное подобие, будто глядела на все происходящее сквозь грязное, мутное стекло. Неужели ее связь с хозяином… обрывается?
— Нет! — вскрикнула мертвячка, пробираясь к рыцарю смерти сквозь заросли осоки и илистую трясину. — Нет, хозяин! — она опустилась перед ним на колени. Из-за покрывающей лицо маски она не могла видеть его лицо, только зажмуренный в неистовой муке льдисто-синий глаз. Вся фигура мужчины выражала то страшное, разрывающее на части страдание, которуое немертвые уже неспособны ощущать. Она исходила даже не столько от тела, сколько от живой, пульсирующий вместе с биением сердца души, которая никогда не хочет умирать. Тело может хотеть, а душа — никогда.
Эльфийка не знала, как помочь хозяину и что с ним происходит — связь уже была слишком слаба. Неизвестно зачем, но Дара бросилась вперед и обхватила рыцаря смерти вокруг груди, стиснула его, будто удерживала составляющие его части вместе. Она зажмурилась, крепко сжала зубы и положила подбородок на закованное в саронит плечо, как будто это могло помочь. Глупая девчонка…
— Нет, хозяин… Не уходи, не уходи! — выдыхала жрица холодными губами, будто вот-вот разрыдается. После того, как она всего несколько часов назад вливала Свет в искалеченную руку мертвеца, у нее оставалось чудовищно мало сил. Все, что она могла сейчас отдать, Дардаса собрала в своих руках и направила в хозяина, туда, где когда-то билось его сердце. Золотистый огонь опалил ей руки, будто мертвячка держала раскаленный добела шар, покрывал ладони уродливыми, но тут же заживающими волдырями. «Помоги, помоги… Свет, умоляю тебя, помоги моему хозяину! Спаси его!»
Риканда не слышала. Не слышала тихого, жалобного голоса Дары. Не слышала сумбурных, полных сомнения и боли мыслей Освальда. Она все еще пыталась цепляться за остатки того, что считала своей природой. Своей новой сутью. Левой рукой она удерживала поводья, а правой, как и Освальд, почти на автомате рубила вокруг себя, ощущая под поющим песню смерти рунным клинком мягкую, податливую, живую плоть. Все было, как раньше, как уже бывало десятки и сотни раз — крики паники и ужаса, полные ненависти и боли обращенные на нее взгляды, и брызги горячей, липкой крови на лице, но… Что-то ушло. Убийство больше не дарило радости. Не приносило облегчения.
Напротив, чем дальше продвигалась она, усеивая свой путь мертвыми телами, тем сильнее в ее груди разгоралась острая, слепящая, обжигающая не столько тело, сколько душу — боль.
А смерть — она так и не пришла к ней. Она не знала почему, но сломленные почти не оказали им сопротивления. Несколько копий, брошенных в них, пролетели далеко и даже не зацепили ни ее, ни ее спутников. Кто-то из шаманов пытался колдовать и пал обезглавленный, раньше, чем с его рук успела сорваться искристая молния. Возможно… эти падшие, несчастные существа, которых давным-давно оставил Свет, тоже мечтали о смерти? И потому не так уж и боролись за свою жизнь?
Кому-то из них повезло убежать — Риканда не стала их преследовать. Как нож сквозь масло трое мертвецов прошли сквозь деревню, оставили ее позади и теперь… теперь им некого больше было убивать. И некому больше было убить их.
Она спрыгнула с лошади в топкую, вязкую жижу болота. Стянула перчатки, зачерпнув мутную воду полной горстью, поднесла к лицу, надеясь, что холодный душ остудит разгоряченный разум… Но и это не помогало. Ничто уже не могло помочь.

Все было почти таким же, как сейчас. Мертвые тела на сырой, горячей от крови земле. Ржание лошадей, звон стали, чьи-то предсмертные крики, чьи-то слабые стоны... Вот только тогда никто не бежал с поля боя — ни силы Света, ни силы Тьмы, что сошлись в последней, решающей схватке у Часовни Последней Надежды. Казалось, герои Серебряного Рассвета обречены — ведь их была совсем небольшая горстка, их, осмелившихся противостоять неисчислимым полчищам оживших мертвецов, во главе которых скакали на черных лошадях рыцари смерти. Они были лучшими. Они были элитой. Голос, голос Короля Мертвых эхом отдавался у нее в голове, но даже и без него она с радостью исполнила бы приказ — ведь она уже знала, что нет большего наслаждения, чем то, которое приносит ей гибель живого существа.
В пылу битвы она так и не поняла толком, что же произошло. Просто все вокруг вдруг остановилось. Замерло самое время, и мгновения тяжелыми, кроваво-красными каплями падали и падали одно за другим в этой внезапно опустившейся на землю тишине.
Эта оглушающая тишина. Внезапно она осознала. Голос Короля… его не было больше в ее мыслях. Он исчез.
Ноги немертвой подкосились, руки, сжимавшие смертоносное руническое оружие, разжались, и полыхающие синим клинки упали на землю. Противник, с которым она только что сражалась, какой-то совсем еще юный рыцарь, легко мог бы убить ее, если бы захотел. Уж она-то точно его бы не пощадила. Но он… не стал.
Она не понимала, почему. Не знала, откуда взялась эта внезапная слабость. Как так вышло, что исчез внутренний стержень, та злая сила, что плетью боли и голода гнала ее вперед, к своей ужасной цели. Мир, неуютный, колючий, в чем-то даже омерзительный, но ставший привычным мир немертвой — рушился на ее глазах.
О чем-то гортанно перекрикивались командиры Серебряных, Кольтира и Тассариан почти одновременно склонили колени перед Фордрингом, признавая свое поражение, но это все было не важно. Важно было другое. Исчезла Воля, замолчал Голос, что вели ее вперед.
И не было ничего, что бы пришло им взамен. Разве что…
Свет. Болезненно-обжигающий — ведь самой ее природе он был теперь враждебен. И вместе с тем, он дарил ей странную, слабую, еле уловимую надежду. Надежду на то, что она, наконец, обрела свободу. Что она больше не раб, и может сама определять свой путь в этом мире. И никто, никогда не посмеет ей помешать. Потому что Свет действительно оказался сильнее Тьмы.

У Андерфелса не было сил оттолкнуть Дару от себя, он просто терпел, пока она бессмысленно, но упорно вливала в него Свет. Когда же она закончила, он поднялся, подобрал меч и вспрыгнул обратно на лошадь. В конце концов, что ему еще оставалось делать? Он хотел задать вопрос тому, кто говорил с ним все эти долгие часы, вопрос, ответ на который он должен был узнать до того, как умрет. А Дара… пускай она попробует его спасти. У нее ничего не выйдет, но по крайней мере, хуже она уже не сделает.
«Едем дальше, — спокойно сказал рыцарь смерти, будто бы ничего не произошло. — Едем».
По тому, как встал ее хозяин, как он тяжело взобрался на ослабевшего скакуна, Дара поняла: она не смогла. Ее собственный, личный Свет был способен излечить только тело рыцаря смерти, против же душевных ран он был бессилен. Мертвячка почувствовала, как на нее навалилась свинцовая усталость — ей снова хотелось лечь на землю и ни о чем не думать, даже если ее тут же проглотит холодная, мокрая трясина. Однако эльфийка заставила себя встать, дойти до коня смерти и, пусть не с первого раза, но забраться на его костлявую спину. Лошадь выглядела еще более замученной, чем раньше, настолько, что даже ее становилось жалко. Однако у девчонки больше не было сил помогать еще кому-либо. У нее не осталось сил помогать даже себе.
Впереди раскинулось озеро, а за ним уже виднелись кроны Тероккарского леса. Где-то тут неподалеку, судя по карте, должны были быть северные ворота, ведущие в Шаттрат.
Они почти добрались до своей цели, но Риканда не чувствовала ничего, кроме звенящей пустоты в голове и дикой, еле переносимой боли в сердце.
Лес Тероккар встретил их звенящим шумом ветра в кронах высоких деревьев, напоминающих секвойи. Мягкий ковер трав и листвы приглушал цокот копыт уставшего скакуна смерти, который едва ковылял, не поднимая головы и спотыкаясь о торчащие тут и там из земли корни. Проселочная дорога взрезала лес, словно стрела, но по ней вряд ли ходили караваны и обозы, уж слишком дикой она выглядела. Небо было чистым, кристально чистым, земля — сухой и мягкой, и все здесь было так непохоже на удушающий туман Зангарских болот, что казалось, они в каком-то другом мире. Солнце клонилось к закату, становилось прохладнее. Там, в Азероте, уже наступила зима, а тут, казалось, была только ранняя осень. Или поздняя весна?
Где-то в стороне послышался всплеск — рыба плеснула хвостом в неглубоком озере у самой кромки горной цепи. Все звуки здесь были умиротворяющими. Далекий перезвон доносился до ушей троих мертвецов, похожий на птичью трель. Вдалеке, над кронами деревьев, над скалами, надо всем лесом возвышался столп Света, словно царь и повелитель всему, что было в этом мире. Или… далекий маяк, зовущий корабли в морозную и бурную ночь..?
Мысленную связь становилось поддерживать все труднее и труднее. Что-то мешало, что-то вливалось в разум, заполняя его до краев, заставляя видеть то, чего нет, что было, но исчезло. Заставляя память разрывать переполненную душу, причиняя невыносимую муку. Освальд чувствовал, он почти физически ощущал, как внутри него что-то переворачивается, что-то ворочается, словно просыпающийся зверь. Что-то впивается в него сотнями острых игл. Он не хотел, нет! Он не хотел, но в его горле будто встал ком, не давая двинуться. Ему казалось, что если он сделает еще хоть шаг вперед, то сойдет с ума.
Но шаг за шагом шли трое немертвых, и шаг за шагом все более понимали, что то, что ждет их там, где сияет Свет — не смерть и не безумие. Это то, чего они не понимали, чего боялись и чего хотели больше всего с момента собственной смерти. И поэтому они не останавливались.
Шаг за шагом продвигались они вперед, все ближе и ближе к ослепляющему, невыносимо-яркому столбу Света, что знаменовал конец их пути, и каждый следующий шаг давался Риканде все труднее и труднее. Острая пульсирующая боль, возникшая поначалу только в сердце, теперь расширила свои границы, охватив все тело немертвой целиком. Это была другая боль, не та, ставшая уже привычной голодная, тянущая боль мертвого тела, что утолялась чужими страданиями. Сейчас Риканде казалось, что ее заживо сжигают на костре, и что эта мука никогда не прекратится. Казалось, это было невозможно — и все же с каждым шагом она все усиливалась, как будто в этой общей боли слилось все то страдание, которое немертвая сама принесла в этот мир.
Со зрением также творилось что-то странное — мир вокруг нее, обычно тусклый и серый, словно посыпанный пеплом, внезапно ожил, наполнился красками, звуками, запахами, обрел формы и глубину. Шорохи мелких зверушек, почуявших мертвецов и спешащих укрыться в обрамляющих дорогу кустах, щебетание птиц где-то там, высоко среди крон серебристых деревьев, плеск рыбы в недалеком озере… Риканда стянула с лица очки, шедевр инженерного мастерства немертвой, призванный скрывать противоестественно-льдистую голубизну ее глаз, да так и обронила их тут, в колючие сухие иглы, устилавшие лесной полог. Там, куда они следуют и где завершится их путь, они не понадобятся ей больше. Однако ничего не изменилось, точнее, стало еще хуже — пробуждающиеся органы чувств донесли до нее и то, что исходило изнутри нее самой — запах разложения, запах смерти. Она смотрела на свою руку, покрытую пятнами гнили, на костлявые пальцы со слезшей с них плотью, держащие поводья, и не верила, что это — ее рука. Нет, это не может быть правдой! Правда — там, в ее видениях, в ее памяти, а это все — какой-то затянувшийся кошмар, который, наконец, скоро закончится. И неважно, что будет потом. Потому что хуже, чем сейчас, быть уже не может…
Дара не дышала, но свежий, спокойный воздух Леса Тероккар принес ей облегчение. Будь она в чуть лучшем состоянии, жрица бы насладилась причудливой извилистостью стволов здешних деревьев, мягкостью зеленого ковра. Казалось, в этом месте каждая травинка была пропитана спокойствием и умиротворением. Хотелось ни о чем не думать, а просто закрыть глаза и задремать. Впереди сияло какое-то яркое, бьющее по глазам пятно, которое вселяла в себя легкий, благоговейный страх. Двигаться вперед было почти невыносимо, но возвращаться назад… это казалось еще невыносимее. Это ли конец их пути маячит вдалеке? Здесь ли закончится их долгий путь? Дардаса крепче обняла хозяина вокруг груди и прижалась к его холодной, закованной в металл спине. Она не знала, что хотела этим выразить, мысли путались, толкали друг друга, превращаясь в калейдоскоп ярких пятен. Что это, хозяин?

Такого могучего зверя еще не знал Азерот. Его крылья были из червленого золота, гибкое желтое тело крутилось и извивалось, запутывалось в невероятные узлы, пышный хвост накрывал своими перьями землю, а из крепкого клюва вырывалось мощный клекот и рычание. Дракондор бешено рычал и плевался огнем, как самый настоящий дракон, огромный, сильный и неукротимый. Неудивительно, что ему дали имя Строптивый. Зверь был храбр и силен, но его соперник — еще отважнее. Уже немолодой эльф с бледной кожей, чьи длинные угольно-черные волосы выбивались из-под шлема и падали на лицо, крепкий, мускулистый, он, стиснув зубы, продолжал свою борьбу.
Его звали Мелитаос Черная Луна. Ее отец.
Дардаса стояла поодаль — именно так сказал ей папа, опасаясь, как бы излишне упрямый летун не подпалил дочери штаны. Рев зверя смешивался со звоном отцовской кольчуги с длинными, похожими на перья, чешуйками, в бешеный гул. Одной рукой мужчина все туже натягивал поводья, заставляя Строптивого верещать и извиваться сильнее. Дракондор запрокинул голову, прижался к земле, а затем, наоборот, резко взмыл вверх, намереваясь сбросить всадника. Тот сильно покачнулся, но, в конце концов, все-таки смог усидеть в седле. Сердце девчонки то взмывало вверх, то камнем падало вниз вслед за взмахами крыльев могучего зверя. Она глядела на эльфа широко раскрытыми, полными восхищения глазами, прижимая холодные руки к губам и кусая длинные пальцы. Каждый раз, когда Строптивый предпринимал какой-нибудь маневр, что-то в животе юной кель’дорейки стремительно ухало вниз.
— Папа, давай! Победи его, победи! — ее голос все время менялся, от тихого, возбужденного шепота до самого настоящего воинственного клича. — Я знаю, что ты сильнее, папа! Победи Строптивого!
Наконец, дракондор встал на хвосте почти вертикально, напрягся, как и всадник, и даже Дара — она стояла, сцепив пальцы между собой так сильно, что те совершенно побелели — и, усталый, признал свое поражение, опустился на землю, распластав широкие крылья. Девчонка громко, счастливо захохотала, захлопала в ладоши и запрыгала на месте, а затем перемахнула через ограду и побежала к отцу. Тот убедился, что зверь больше не страшен, и уверенно, пусть и устало, спрыгнул со спины летун. Практически тут же Мелитаос оказался заключен в объятья своей дочери, счастливо, с обожанием глядевшей на него.
— Мой папа самый сильный и храбрый на свете! — юная эльфийка улыбалась до ушей, жмурилась от удовольствия, потиралась о закованную в звенящую кольчугу грудь. Она была счастлива настолько, что сердце готово было выпрыгнуть из груди, а пока оно просто бешено билось, будто отбивая военный марш . Только-только распрощавшаяся с детством, девчонка была все еще на полторы головы ниже отца, и, тем не менее, сильно на него похожа. Мелитаос тоже обнял свою дочь и крепко прижал ее к себе — достаточно крепко, чтобы без слов выразить свою любовь и дать понять: он всегда будет рядом с ней.
— Доча моя, — тепло усмехнулся он, поцеловав девчонку в щеку и потрепав ее по длинным угольно-черным волосам, таким же, как у него самого. Эта улыбка наполняла теплом все существо Дардасы, и она ответила ему такой же, смешанной с любовью и обожанием. — Как погуляла, бесштанная команда? Опять полные сапоги воды набрала, поросенок? Что интересного видела у озера?
— Да ну, там одни только жабы прыгают, — небрежно махнула рукой кель’дорейка, хитро улыбаясь. Она уже подготовила для него свой особенный взгляд: большие, едва ли не обиженные глаза, серьезное и грустное личико, припущенные уголки губ. — Па-а-ап, я ведь хорошо себя вела? Правда, ты покатаешь меня на дракондоре?
Тот усмехнулся, сначала тихо, а потом все громче и громче, пока сдержанный смешок не перешел в довольно громкий, хриплый хохот.
— Ну, хорошо, доча, — наконец, утер он губы грубой мозолистой ладонью.

Время вытянулось, превратившись в бесконечно стелящуюся под ногами дорогу. Шорох листьев и палой хвои наполнял воздух, становился все громче, громче, пока не превратился в оглушительный гул, рвущий барабанные перепонки, терзающий мозг. Освальд не мог оторвать взгляда от столпа света, приближающегося, растущего, пока он не заполнил весь его мир, превратив в длинную тонкую иглу, вонзающуюся в одну точку. Когда под копытами лошади проселочная дорога, изрытая ямами и выбоинами, сменилась ровным, гладким мрамором, рыцарь смерти уже почти не понимал, где он находится.
Голос в его голове вытеснил все.

— Hawis skaite loften khalem rares,
Wigga mahet raraavis vhaar.
Doiche skaitis fro ittam loftis,
I zemsteris fro sam morti haal…

Когда тебе всего пять лет, все кажется ужасно большим. Огромные деревянные стулья, гигантские столы, гобелены, в которых можно потеряться целиком. И самое главное — люди. Они высоки, словно сосны. Они занимают собою весь мир маленького человека со светлыми волосами и круглыми, любопытными глазами. Он садится на толстый меховой ковер рядом с креслом и слушает грустную, протяжную мелодию. Слушает переливчатый, как пение соловья, голос матери. Легкий перебор струн лютни напоминал о давно ушедшем времени и о том, как перекликаются варги в ледяной ночи. Мальчик сидел тихо, слушал песню, хоть и не понимал слов.
Мать говорила, что это была очень, очень старая колыбельная, которую пели еще предки их предков, испокон веков жившие в этих землях. Теперь этот язык был почти повсеместно забыт. Но странное дело: его чужое, резкое, и в то же время напевное звучание приятно и нравится мальчику.
Он протягивает руку и хватает женщину за подол. Она смотрит вниз, с высоты своего поистине великанского роста, и улыбается. У нее красивое имя — Бригитта. Отец говорит, что только она может носить подобное имя. Почему? Мальчик не знает. Он еще многого не знает, но уже хочет узнать.
— Мама, расскажи еще раз о Лотаре.
Бригитта улыбается и гладит сына по голове, перебирая его мягкие волосы золотистого цвета. Он очень любит рассказы о героях, в которых отважные рыцари и короли всегда побеждают зло. Их благородство, смелость, доброта и бескорыстие пленяют детскую душу, захватывают ее, заставляют фантазию расправить свои крылья и воспарить над горными пиками. Мальчик этого не понимает, но именно сейчас он свободен. Сейчас, когда он поистине верит, что Свет существует — для всех и каждого, а особенно — для него, юного Освальда. Он верит, он знает, что когда-нибудь, через много лет, сам возьмет в руки оружие и будет сражаться против сил тьмы, которые только и ждут, как пожрать невинные души во тьме.
— Освальд, милый, пора спать, — тихо произносит женщина, поднимаясь и шелестя невероятно длинным, но простым, без излишеств, платьем. Она откладывает лютню в сторону. На сегодня довольно песен и сказок. Уже и луна вышла на небосвод, уже загорелась Северная звезда, и мальчик покорно подчиняется воле матери. Он хороший сын. Он всегда слушает маму.
— Когда-нибудь, мам, я стану настоящим героем, — сонно шепчет он, зарываясь с головой в пуховое одеяло. Ласковая рука поправляет подушку, приглаживает волосы. Касается холодными пальцами ладони. Она верит в него. Бригитта знает, что ее сын будет великим человеком.
— Ты будешь великим рыцарем, — голос матери доносится до ушей мальчика сквозь нарастающий гул ветра в печной трубе, сквозь отзвуки дождя, бьющего по стеклам. — Скоро, скоро варги выйдут на свою охоту… Скорее засыпай, Освальд, пока они не почуяли тебя.
Мама всегда была странной. Она жила совсем одна, ее воспитывали чужие люди, но мальчик любит ее. Любит мрачные легенды, которые она рассказывает, пока отца нет дома. Пока отец на войне. Мальчик любит ее пение, похожее на птичью трель. Он любит даже ее слезы, когда она думает, что никто не видит, и сидит, склонившись с шитьем у окна. Он любит ее так беззаветно и преданно, как только может любить человеческое существо. И как только может верить в то, что она будет рядом вечно. Она никогда не умрет.
— Спокойной ночи, мама… — сонно бормочет Освальд, проваливаясь в глубокий сон, и последнее, что он запоминает, это тихий, почти неслышный голос, поющий ему старую, как мир, колыбельную. Но на этот раз он почему-то понимает слова.

Спи, малыш отважный, скоро будет бой,
Ветер машет для тебя своим крылом.
Ты во сне издашь свой отважный вой,
И земля во страхе разверзнется огнем.

На удивление легко их пропустили внутрь городских стен — дренейские стражи в светлых, отливающих золотом доспехах, не задали им не единого вопроса, не сделали ни малейшей попытки преградить им путь. Им, троим мертвецам, с ног до головы перепачканным кровью и грязью, и все же осмелившимся явиться в таком виде сюда, к Престолу Света. Как будто знали… Что ж, похоже, так оно и было. В этом городе все подчиняется единому источнику, и Он, тот, кто был его сердцем, давно уже знал о трех больных, усталых, измученных душах, что несмотря на все преграды, шаг за шагом упрямо продолжали свой путь к Нему.

ID: 13136 | Автор: WerewolfCarrie
Изменено: 8 мая 2013 — 0:07

Комментарии (9)

Воздержитесь от публикации бессмысленных комментариев и ведения разговоров не по теме. Не забывайте, что вы находитесь на ролевом проекте, где больше всего ценятся литературность и грамотность.
7 мая 2013 — 23:20 WerewolfCarrie

Итак, это свершилось.

7 мая 2013 — 23:49 Безумная кошатница Анфи

Ребят, это нереально круто! Весь цикл логов читался на взводе и такой конец. Прям до слез... Ну нельзя мне в такое читать =) И пусть меня закидают тапками, вот!

8 мая 2013 — 0:01 WerewolfCarrie

Спасибо!
Рекомендую к прослушиванию треки, которые я выкладывал к главам.
А еще, если кому интересно, писал я в основном под альбом Ayreon "Human Equation" - там много схожего с этой историей...
Музыка концовки и "саундтрек в титрах" - замечательная и глубокая композиция Мерфи "Поверхность солнца". Строго рекомендую слушать после прочтения.

8 мая 2013 — 0:02 Waterbird

Да-да, большо-ое спасибо! Только нельзя сказать, что это совсем конец: раз есть Пролог, должен быть и Эпилог, так ведь?

8 мая 2013 — 0:04 WerewolfCarrie

Конечно, будет и эпилог ;)

8 мая 2013 — 0:28 Чудесная Риканда

Спасибо, Анфи.

8 мая 2013 — 12:02 Акьюмо

Шикарненько :З

8 мая 2013 — 18:35 Капитан Гномереган Лурий

Я старался остаться бесчувственным, но стих из Земноморья меня умилил.

8 мая 2013 — 22:28 WerewolfCarrie

Рад, что тебе понравилось.