Внимание: материал с «шок-контентом»!
Опубликованный на этой странице текст содержит описание жестоких убийств, пыток, расчленений или отыгрыш гномов.
Не читайте его, если вы младше 18 лет или сторонитесь подобного.

Перерождение Зазеркалье

Освальд "Потрошитель" Андерфелс
Риканда
Дардаса Черная Луна

Надрывая горло, она продолжала кричать далекому, туманному призраку вдалеке, и этот крик перебудил весь лагерь. Вот уже целая толпа, люди, эльфы, дворфы — все они бежали к берегу, смешивая свои голоса в один мощный гул. В нос ударил сильный запах древесной смолы — кто-то поджег специально подготовленную для этого ель, и сизый дым смешивался со священным огнем, устремлялся в ясные, высокие небеса, несущие в себе оттенки свинцово-серого и нежно-розового.
Когда огонь уже обжигал бледные руки, эльфийка отпустила горящую ветку. Та с легким шипением погрузилась в воду, а Дардаса напряженно замерла, приложив ладони к губам и молясь Свету, отдавая ему всю свою волю, веру и надежду, всем сердцем желая, чтобы их заметили…
И Свет исполнил ее желание. Невозможно описать ту эйфорию, которую ощутила кель’дорейка, когда увидела, как фрегат медленно поворачивается к ним сияющим золотистым носом, описывает широкую дугу. Жрица покачнулась, едва удерживаясь на ногах, и оперлась на плечо не знакомого ей дворфа. Тот не возражал, напротив, он еще и обнял девчонку. Совсем скоро она навсегда забудет о разрезающих небо соснах, ледяных ветрах и крутых ущельях — отныне на ее пути будут только тонкие белоствольные деревья, мягкая трава, синева и золото. Она больше никогда не покинет свой дом.
Никогда. Ни за что.

— Конечно, — эльфийка с косой немного расслабилась, но продолжала внимательно наблюдать за каждым движением мертвецов. — Меня зовут Ратиэль, а это Лени. — Девушка-подросток кивнула, и тут же шепнула на ухо своей матери:
— Мама, от них воняет.
— Все в порядке, извините ее, — улыбнулась Ратиэль. — Она не привыкла к… таким, как вы, — осторожно закончила она. — Здесь нечасто бывают люди из Клинка. Если вы продолжите идти в том направлении, наткнетесь прямо на поселение Сломленных. Там их много, они убьют вас, — она говорила ровно и спокойно, ничуть, казалось, не напуганная, но в глазах ее читалась настороженность и готовность к действию. Клинок или нет, она не любила мертвых. И никто их не любил — даже после приказа короля Ринна о том, что Клинок теперь подчиняется Альянсу. — Я покажу вам, как выйти на тропу, но придется сделать небольшой крюк.
Освальд кивнул в знак согласия.
— А что с вашим другом, почему он молчит? — задала вопрос Лени, с интересом, смешанным со страхом, глядя на рыцаря смерти. Не обращая внимания на то, что мать дернула ее за рукав, она продолжила: — Мы можем отвести вас в лагерь, там есть припасы и… всякое такое…
— Дорогая, им не нужна еда, — улыбнулась Ратиэль, перекидывая косу с плеча. Ее холодный, цепкий взгляд скользнул по Даре. — И им нечего делать в нашем лагере. Идемте. Тропа здесь недалеко. Если будете держаться ее, выйдете к Шаттрату очень скоро.
Она повернулась и зашагала к болоту, ее высокие сапоги погружались в землю почти до середины, но эльфийка, очевидно, привыкла к таким условиям. Она двигалась размеренно и четко, как воин, которому приходилось воевать много, много лет. Ее дочь неуклюже засеменила следом, стараясь не упасть и не запутаться в острых и сухих ветках кустарника.
Освальд проводил их взглядом, и когда они немного отошли, повернулся к Дардасе. Та смотрела на него почти что умоляюще. Отпустить… отпустить их? Его левая рука сжалась в кулак. Вспыхнув невиданной доселе яростью, глаз рыцаря смерти осветил полумрак болота, и закованная в латы рука внезапно дернулась вверх, ударив мертвячку прямо в лицо. Удар был слишком сильным — он отбросил тело Дары назад, в грязь, а ее хозяин сделал шаг вперед и наклонился над ней.
«Отпустить? Ты в своем уме? — зашипел он. — Ты хочешь предать меня? Ты? Только не ты, Дара. Лучше я сам убью тебя».
Он занес руку и ударил ее снова — на этот раз куда попало, не целясь, просто так. Холодно, расчетливо и абсолютно безжалостно. Он был безжалостен. Он должен был заслужить прощение Короля и… вернуться.
Выпрямившись, Андерфелс вдруг ощутил, как по шее бежит что-то холодное и скользкое. Струйка крови, пахнущей разложением и гниением, вытекала откуда-то из-под его маски. Он не обратил на это внимания, в конце концов, его тело и так разлагалось, пусть и слишком медленно. Вытерев шею свободной рукой, он поднял Дардасу за волосы и посмотрел ей в глаза. Ничего не говоря, рыцарь бросил ее в грязь, развернулся и зашагал вслед за эльфийками.
Они поверили Риканде. Пусть нехотя, пусть с опаской, но они готовы были проводить ее туда, куда им было нужно — в сторону от лагеря… Подальше… Туда, где никто не услышит их предсмертных воплей.
Риканда едва сдерживала себя в предвкушении предстоящей бойни. Рано, слишком рано! Немертвые, конечно, сильны, но не настолько, чтобы биться с целым лагерем друидов. Им нужно выждать. Заманить их в ловушку. Глупые, жалкие, доверчивые мягкие оболочки! Она сама недавно была такой же. Она даже… хотела бы вновь стать такой. Что за глупость? Что за бред ей привиделся? Вновь испытывать чувства, эмоции. Быть зависимой от них, зависимой от других людей. Должно быть, ядовитые испарения гигантских грибов действуют столь странным образом, и, похоже, не только на нее — через свою связь с Освальдом она ощутила метания, колебания Дардасы. Риканда с трудом подавила нахлынувшее раздражение, а в это время хозяин сам разобрался со своей глупой прислужницей. В отношении мертвой эльфийки рыцарь смерти не испытывала более ничего, кроме презрения. Неужели она жалела ее совсем недавно? Это и впрямь случилось с ней? Глупость какая, мертвые не способны любить. То, что делает и чувствует Дара, и что Риканда приняла за «любовь» — не более чем программа, вшитая в ее сознание ритуалом некроманта. Это даже не животное, это машина, робот, созданный с единственной целью — исполнять приказы хозяина. И сейчас приказ был ясен и недвусмысленен, Риканда слышала его так же отчетливо, как в свое время слышала голос Короля-Лича. Даже ей самой он приносил странную легкость, избавлял от боли, мук сомнений. Убей! Убей их всех! Никого не оставляй в живых! «Просто следуй своей природе. Следуй тому, что ты есть и делай то, что тебе хочется больше всего».
Все с той же двусмысленной улыбкой Риканда последовала за эльфийками, не сомневаясь, что Освальд и даже Дара присоединятся к ней на предстоящем пиршестве. Ведь их суть требовала того же, они хотели того же самого, что и она. Нести смерть. Нести боль. Нести вечное страдание.
Мертвячка даже не успела понять, что происходит, она только успела увидеть тяжелый кулак, закованный в черный с синеватым отливом металл, который в тот же момент содрал с нее кожу, мышцы, сокрушил скуловую дугу. Даже моргнуть, чтобы защитить глаза, девчонка не успела, от удара развернувшись и полетев вниз, совсем, абсолютно так же, как не так давно — красивый светловолосый эльфик, которому падение с крылобега стоило сломанной шеи. Тело девчонки плюхнулось в мутную вонючую воду, скрылось от солнца, а затем стало медленно погружаться в темную, илистую могилу. Дардаса была оглушена, но, впрочем, ненадолго — тут же новый удар, мощнее и тяжелее предыдущего, обрушился на ее грудную клетку, раздробив ее и сломав несколько ребер. Ее обмакнуло в мягкую, холодную трясину еще глубже, и мертвячка уже была готова утонуть и уступить неизбежной темноте — но та же тяжелая рука, что когда-то гладила ее, а теперь познакомила ее с тем, что было гневом самого хозяина — та же рука схватила ее за длинные волосы цвета воронова крыла и вновь извлекла на свет. Эльфийка не сопротивлялась, будто рыба, которую поднимал на своей удочке рыбак, ее мышцы были странно расслаблены, глаза закрыты, как у порванной, отслужившей свое тряпичной куклы. Немного запоздало, но Дара слегка приоткрыла глаза. Неистово-синий встретился с ядовито-желтым, девчонка едва скользнула глазами по шее хозяина, и увидела, как капает темная жидкость в воду. Ее собственная кровь, загустевшая в жилах, тоже медленно ползла по щеке.
«Дайте, я вас залечу… Хозяин…» — мелькнула в голове безумная мысль и тут же потухла. Вместе с тем, как она родилась и умерла, вздрогнули тонкие белые руки, будто сквозь них прошел электрический ток. — «Мой хозяин… Это неправда! Я не предавала вас! Я только хочу вас спасти… Это очень важно! Пожалуйста, поверьте мне!» — бились в ее голове невесть откуда взявшиеся мысли. Ее душа будто раскололась на куски, была разорвана, растоптана и опустошена. И, пусть она не могла доказать ни одной своей мысли, она даже не верила… Она просто знала, что это так. Что иногда нужно сделать больно, чтобы извлечь из тела отравленную стрелу.
Хозяин не поверил ей. Хозяин бросил девчонку обратно к своим ногам, где и было ее место. Спустя секунду она уже шевелилась, изогнулась, скукожилась и села на пятки, опустив голову.
«Это неправда, хозяин… Я только хочу вам помочь…»
Мертвячке не хотелось этого видеть. Она хотела остаться здесь, где распадалась прахом на ветру мертвая лошадь. Но как же хозяин? Вдруг он пострадает? С тяжелым, свистящим вздохом, который был тем более зловещим, поскольку выходил оставшийся в спавшемся легком воздух — замызганная грязью и кровью, мечтающая лишь ослепнуть и оглохнуть, и погрузиться в безудержную тьму — Дардаса встала на ноги и побрела вперед, стараясь находиться как можно дальше от хозяина и его зловещей спутницы — но достаточно близко, чтобы достать до него.
В конце концов, все, что она хотела — это не видеть, не слышать и не знать того, что сейчас свершится.
Они шли молча. Никто не произносил ни слова. Только напряженная, прямая, как стрела, спина Ратиэль маячила впереди, но она не оборачивалась — знала, что мертвецы следуют за ней. Почему-то Освальду казалось, что все это нереально. Какой-то сон, который только кажется хорошим, но за пеленой ярких красок и живых сердец — один лишь кошмар. Это было похоже на фарс. Эльфийка так легко поверила им, повернулась к ним спиной, но почему тогда он чувствует, как быстро бьется ее сердце, как страх сковывает движения Лени, когда она пытается вытащить вновь завязнувший в грязи сапог?..
Слышны были только тяжелые шаги, рвущие в клочья густую, наполненную вязким запахом болота тишину. Когда рыцарь смерти остановился, они уже отошли довольно далеко от лагеря. Вряд ли здесь будут патрули, вряд ли кто-то сунется в дикие земли.
— Почему встали? — Ратиэль обернулась и смерила взглядом мертвеца. — До тропы еще недолго, пойдемте.
— Мне страшно, — тихонько проговорила Лени, нервно теребя прядь темно-синих волос. — Почему он не говорит ни слова? Почему?
Андерфелс смотрел на нее, не отрывая взгляда. Столько жизни в одном теле, столько молодости, энергии. Она могла бы вырасти и превратится в умелого воина. В прекрасную жену и мать. Она могла бы прожить очень долго, прожить счастливую жизнь без боли и бед. Она могла бы… а Освальд? Кто виновен в том, что его жизнь забрали, смяли жестокой рукой, извратили, кто виновен в его страданиях? Почему он должен жалеть их?
Они не пожалели бы его. Он ясно видел в глазах их страх, презрение, едва скрываемое отвращение. Но не жалость и не сострадание.
Не Каэтану.
«Пора», — коротко бросил он своим спутницам.

— Пора! — кричит чей-то высокий, звонкий голос, отражающийся от тесных деревянных стен таверны. — Выпьем за победу, друзья! Выпьем за нас!
Он смотрит вперед мутноватым от уже выпитого эля взглядом и замечает, наконец, возмутителя спокойствия. Это молодая женщина, высокая, не худая, а скорее крепкая. На плечи ее небрежно накинута чья-то рубашка, которая ей явно не по размеру. Рыжие волосы, заплетенные в толстую косу почти до пояса, растрепались и теперь выглядят так, будто их обладательница как минимум одну лигу катилась по земле вслед за лошадью, а не ехала в седле. Каблуки высоких, почти по колено, теплых сапог лихо отстукивают ритм по поверхности дубового стола, изрезанного ножами и изгаженного пролитой выпивкой.
Душно. Здесь так душно, здесь пахнет прокисшей капустой, тяжелым алкоголем, потом, железом и шкурами, копченой бараниной и прогорклым воском. Но парень, сидящий в углу за полупустым столом перед недопитой бутылью эля, тем не менее, улыбается во весь рот. Он не отрывает взгляда от танцующей на столе девушки, смотрит, как она вливает в себя целый рог вина, а затем швыряет его на пол и воздевает руки к потолку.
Здесь темно и почти ничего не видно, но шестым чувством он понимает, что его пытаются вытащить из-под стола, куда он столь неблагородно свалился во время пьянки. Его бесцеремонно тащат куда-то вдаль, в центр, заставляют взобраться на стол, и вот он уже, сам того не замечая, кружится в танце с той самой рыжеволосой оторвой, смеется, обнимает ее за талию, поднимает на руки под всеобщее улюлюканье и кружит по разгромленной вояками таверне.
Они сегодня имеют право. Они сегодня победили. Они выкупили победу ценой пролитой крови, вырвали ее с мясом у врага. И она это понимает. И он это понимает. Тогда почему так щемит сердце?..
Когда они, наконец, приходят в себя, уже глубокая ночь. Приоткрытая дверь амбара ужасного скрипит на ветру. Сквозь прорехи в крыше видны северные звезды и гигантская, близкая луна. Двое молодых людей, переводя дух, лежат на мягком сене, которое едва заметно колется и щекочет спину, и смотрят вверх. Как один, не отводя глаз. А потом он вздыхает.
— Хорошо бы, это длилось вечно.
Она улыбается, приподнимает голову и поворачивает к нему веснушчатое лицо. У нее шрам на подбородке. И не только на нем. Сегодня он увидел все ее шрамы, и их было много.
— Как тебя зовут-то, парень? — она усмехается, и ему хочется поцеловать ее снова. И снова.
— Освальд. Освальд Андерфелс. А тебя?
— Рене, — женщина потягивается и принимается вытряхивать из волос запутавшиеся в них соломинки. Он поддается этому внезапному порыву, приподнимается на локтях, сгребает ее в свою медвежью хватку и прижимает к груди. Рене ошарашено замирает. Она не двигается. И пусть… Так даже лучше.
— Я тебя люблю, Рене.
Она не двигается. Слишком долго, слишком напряженно молчит. Для нее все это — просто отпуск, перерыв после долгой битвы, время выпить, расслабиться, потанцевать, разгромить таверну. Подцепить кого-нибудь на ночь, а потом снова уйти на фронт. Но сейчас она чувствует что-то другое, что-то изменилось. Изменилось так, как никогда прежде.
— Я…
— Молчи, — парень со светлыми волосами, назвавшийся ей Освальдом, немного грустно улыбается и целует ее в лоб. Почему-то ей, воительнице, так хорошо лежать тут с ним, позволив ему сжимать себя в объятиях, чувствовать себя слабой женщиной. Пожалуй, ей этого не хватало. Она всегда только и делала, что защищала других.
А теперь, кажется, нашелся тот единственный, который мог защитить ее саму.
Светловолосый парень с неровно подстриженными волосами, торчащими во все стороны, с запутавшейся в них соломой, кажется ей тем, кто отныне никогда ее не покинет. И хотя завтра им придется расстаться, и уйти каждый своей дорогой — они все равно еще встретятся. Рене это знает.
— Давай еще немного тут побудем, — сонно произносит она, кладя голову на его грудь и слушая стук сердца. Сильный, размеренный, глубокий. Ей нравится слушать его. Рука, привыкшая к мечу, гладит ее по волосам. У нее и самой загрубевшие руки и загрубевшая душа. Но только не сейчас. Сейчас они оба — не воины, которые могут завтра не вернуться домой, а просто двое молодых людей, которые влюблены друг в друга.
Девушка засыпает, а Освальд продолжает слушать ночь, и растворяется в ней, позволяя унести на крыльях ветра далеко-далеко, где никогда не кончается счастье.

Риканда следовала за эльфийками по вязкой болотной жиже и не тонула в ней — тонкая корочка льда хрустела под ее ногами. Магический лед, порожденный противоестественной, извращенной магией… Когда-то она сама была магом, черпающим силы в чистой, не искаженной аркане. Стремилась к новым знаниям, к расширению границ изведанного. Жертвуя ради этого многим… Ее ребенок. Он так и не смог родиться тогда, не пережил тягот экспедиции, в которую она отправилась, совершенно не думая о последствиях. А вдруг это была бы девочка? Совсем как та, что сейчас семенила за своей среброволосой матерью и порой кидала опасливо-недоумевающие взгляды на Освальда. Живые мертвецы пугали ее. Пугали их обоих — Риканда ощущала их липкий, приторный страх, ощущала их брезгливость, недоумение, желание отодвинуться подальше. Такие, как она — всего лишь отбросы в мире живых и всегда будут таковыми, как бы она ни старалась, ни стремилась заслужить их признание… и прощение. Не по своей воле она стала тем, кем являлась, но никому не было до этого дела. Мертвые должны гнить в земле, а не разгуливать по белу свету. Сколько раз она это слышала! Сколько раз видела ненависть в устремленных на нее взглядах, взглядах людей, которым она не сделала ничего плохого. Возможно, она всего лишь хочет теперь оправдать их ожидания? Раз уж все равно таким, как она, нет ни прощения, ни спасения. Ни теперь, ни потом. Потом будет лишь мертвая, холодная пустота, которая хуже смерти — она слишком хорошо это знала. Чувствовала. И был лишь один путь из этой адской муки… «Пора!» — эхом откликнулся голос Освальда на ее невысказанные мысли.
Сжатая пружина внутри немертвой распрямилась, одним гигантским прыжком она очутилась возле старшей эльфийки, которая казалась ей наиболее опасной. Свистнули в воздухе две белые молнии — рунные клинки Риканды отрубили руки эльфийки по самые плечи. Руки, которые могли сотворить опасное, смертоносное заклинание. Руки, совсем недавно собирающие целебные травы. Руки, обнимающие любимого, оставшегося там, на Заставе, которому так и не суждено будет вновь увидеть свою единственную. Руки, еще недавно качающие колыбель дочери, ныне такой же обреченной жертвы, как и ее мать…
Кровь брызнула из перерубленных артерий, застывая на лету причудливой гроздью кроваво-красных кристаллов. Эльфийка закричала, и Риканда закричала вместе с ней, почти так же отчаянно, почти так же ощущая ее боль, как и свою собственную, и в то же время уже не способная остановиться… Отбросив оружие в сторону, немертвая вцепилась в шею эльфийки руками в латных перчатках и принялась душить жертву, не способную более оказать сопротивления. О, Риканда готова была сделать что угодно, лишь бы больше не слышать этот пронзительный, исполненный невыразимой муки и ужаса вопль… И он прервался, когда руки немертвой сжались в жестокую хватку, ломая шейные позвонки. Лунный свет померк в глазах эльфийки, а ее жизнь… ее жизнь истекала из тела, подобно белой полноводной реке, могучей и сладостной. Соблазн был неодолим, и Риканда припала к этому потоку, испытывая одновременно и жалость, и отвращение… Отвращение к самой себе.
Дара видела, как они остановились, и взмолилась Свету, чтобы это была просто минутная заминка. Эльфийка всем сердцем желала, чтобы нога Риканды снова поднялась, и они продолжили путь, но это желание оказалось напрасным. Больно ударил по глазам блеск рунных клинков, и Дардаса прикусила губу, чтобы не закричать самой. Во рту тут же растеклась густая, соленая кровь, девчонка крепко зажмурилась и отвернулась. Крики несчастных жертв разрывали ее барабанные перепонки, и внутри мертвячки вырвалась на свободу, копьем пронзила острая, жгучая ненависть к самой себе, которая до этого спала, таилась где-то на дне ее души. Как же они ужасно, пронзительно кричат… А она, Дара, даже не шевелится. Она не пытается их спасти, не пытается пойти против рыцарей смерти с их смертоносными клинками… против воли хозяина. Она просто стоит спиной ко всем и делает вид, что ничего не знает, не видит и не слышит. Почему так происходит? На разодранную щеку продолжала капать кровь, стекая вниз, по шее, груди, пока алые капли не погружались в мутную воду и не растворялись в ней.
Риканда убила Ратиэль быстро. Это заняло всего несколько секунд. Освальд увидел, как Лени, прижав руки ко рту, расширившимися от ужаса глазами смотрит, как мертвячка склонилась над изуродованным телом ее матери. Остолбенев, она наблюдала за Рикандой, но вскоре пришла в себя и припустила прямо сквозь заросли, не разбирая дороги.
Рыцарь смерти кинулся за ней — молчаливо, тихо, почти бесшумно. Он шел по запаху, словно зверь, в его ушах гремел бешеный, сумасшедший ритм ее сердца. Она не сможет уйти далеко. Только не теперь.
Когда он настиг эльфийку, та даже не попыталась сопротивляться. Она упала лицом в грязь, вскочила на четвереньки и рванулась вперед, но Освальд крепко держал ее и не отпускал. Лени даже не кричала, только громко хрипела, как будто ее горло сдавила невидимая рука. Перевернув ее на спину, рыцарь смерти склонился над ней, хищно, словно черная гарпия. Рука, закованная в саронит, прикоснулась к теплой щеке.
Тише, тише, не бойся. Я тебя не убью. Пока что.
— Пожалуйста, отпустите меня, — наконец выдавила эльфийка, не смея сводить взгляда с лица немертвого. — Пожалуйста…
Этого я не могу тебе обещать, ответили ей глаза Андерфелса.
Разжав руки на горле уже мертвой женщины, Риканда молча посмотрела на осевшее тело существа, еще несколько мгновений назад бывшим живым, и обвела взглядом поляну. Второй, маленькой эльфийки видно не было. Впрочем, не было и Освальда, Риканда сообразила, почему — следы в мутной болотной жиже, сломанные кусты осоки указывали путь маленькой беглянки и того, кто отправился за ней следом. На краю поляны стояла Дардаса, худенькая, жалкая, стояла, отвернувшись в сторону так, будто ей вдруг стало противно на все это смотреть. Риканда бросила на нее хмурый взгляд, но говорить не стала ничего — в глубине души она боялась, что эльфийка обернется, что посмотрит на нее так же, как смотрел тогда в лаборатории муж. Как на нелепое, противоестественное чудовище, которое если и исчезнет вдруг, то весь мир только вздохнет с облегчением. Она знала, что так и есть. Что они правы и всем будет лучше, если ее не станет. Всем, включая ее саму. Ее взгляд вновь упал на тело у ног, лежащее, подобно искалеченной кукле. Все, хватит. У нее нет больше сил бороться и нет желания жить. Она продолжит свой путь в Шаттрат, даже если Освальд и не последует за ней — но лишь по одной-единственной причине. Потому что на этом пути ее ждет, наконец, окончательная смерть, и путь этот короче любых других. Риканда как-то устало осела прямо в болотную жижу, не обращая внимания на липкую грязь, приставшую к ее доспехам и плащу, прикрыла глаза и вновь впала в полузабытье.

Оазис на горизонте казался островом в бескрайнем океане раскаленного песка и зноя. Они шли уже пятый день, усталые, изнывающие от жары и жажды путники. Рика видела возрастающую тревогу в глазах мужа, и знала, о чем он беспокоится более всего, однако вслух он ничего не говорил. Да и толку? Все было переговорено раньше, накануне. И были жаркие дебаты, даже ссоры. Призывы отложить экспедицию на год-другой — как со стороны мужа, так и со стороны ее подруг. Особенно настойчивой была Лейн: «Ну, куда тебе сейчас в экспедицию? Тебе совсем о другом нужно думать, о ребенке вашем будущем. А Лигур? Ты знаешь, как он переживает? Представляешь, что с ним будет, если с вами что-нибудь случится?» В ответ Рика лишь упрямо поджимала губы: «Да-а, хорошо тебе говорить про год-другой! Вы, эльфы, почти бессмертны, и вам некуда спешить… А я… я сильная, я справлюсь! А как же жены всяких там кочевников, воительницы? Я слышала про племена, в которых женщины вылезают из седла чуть ли не в момент родов, а спустя день — снова в строю! Да мы сто раз успеем обратно вернуться к тому моменту, как придет время!»
Тогда она не понимала, не чувствовала до конца. Она знала умом, но еще не ощущала телом — слишком небольшой был срок.
А почувствовала в полной мере — здесь, под зелеными сводами оазиса. Этот маленький зеленый остров был каким-то чудом, даром, посланным Творцами утомленным путникам, ибо не был он захвачен ни враждебными племенами, ни дикими хищниками. Он был пуст и безмятежен, как в первые дни Творения, лишь порхали над водой радужные бабочки с огромными, размером в ладонь, крыльями, да чирикали какие-то пичужки в высоких кронах буйной растительности, обрамляющей озеро. Она лежала на спине в этой прозрачной, чистой и тихой воде, почти у самого берега, лениво перебирая ногами, и вот тогда почувствовала впервые внутри себя — дыхание новой жизни. Всем телом, всем существом ощутила, как бьется маленькое сердечко ее ребенка.
Это было каким-то чудом. Таинством, доступным только женщине. Живой женщине из плоти и крови, способной привести в этот мир нового человека. Она всегда жила рассудком, ученая волшебница из Даларана. А тут вдруг ощутила то, что ведомо лишь существам, более близким к Природе и ее духам, глубинную связь всего сущего меж собой, ту тонкую ниточку жизни, что объединяет многие поколения людей до нее и будет присутствовать даже тогда, когда ее собственный краткий человеческий век подойдет к концу...
На какой-то миг Рике захотелось остаться тут. Чтобы они так и жили здесь, под зелеными сводами, в этой безмятежной тишине, оставив цивилизацию с ее тревогами и волнениями где-то далеко-далеко…
Эти несколько дней, прожитых в оазисе, были самыми счастливыми в ее жизни. Но потом… Потом их ждал дальнейший путь, они зашла слишком далеко и уже не могли повернуть назад… Стычка с диким тролльим племенем, серьезное ранение и… она потеряла ребенка. Больно это было, да, очень больно и очень грустно, но она держалась, не вешала нос — еще и мужа подбадривала, говорила ему — главное, я жива! Мы еще молодые, у нас будут еще дети, у нас будет много детей! Вот вернемся только назад… и никаких экспедиций в ближайшее время! Обещаю!
Начинался двадцатый год от Открытия Темного портала. Если бы она могла знать…

Дардаса не оборачивалась. Она услышала, как мнется мокрая трава, как вдогонку перепуганной жертве бросился мощный, сильный и опасный хищник. У юной ночной эльфийки не было ни единого шанса, а Дардаса, слава Свету, не слышала, как несчастная жертва умоляла хозяина сжалится над ней, точно так же, как целую жизнь назад так же умоляла его и сама жрица. Она только просила небо, чтобы этот бедный ребенок умер быстро, успев почувствовать только мимолетную боль.
Послышался плеск, и эльфийка обернулась через плечо — но нет, это не хозяин вернулся со своей кровавой охоты, это Риканда устало села на землю. Вновь пронзительно-синие глаза встретились с ядовито-желтыми, и на мгновение мертвячке показалось, что она уловила какое-то мимолетное движение, выражающее испуг… Но нет, ей только показалось. Но в глазах Дары не было ни капли отвращения или презрения. Она понимала их: и Риканду, и хозяина, но все же в ее глазах отражалась тихое смирение и скорбь, будто девчонка готова была вот-вот заплакать. У ног женщины лежал не только труп каль’дорейки, но так же осколки ее, Дардасы, крохотной, трепетной надежды. И страх перед будущим.
Тем временем Освальд смотрел на свою жертву, которая уже, охрипнув от плача и мольбы о помощи, только молча взирала на него в ответ. Он не двигался с места, прижав ее своим телом и вдавливая в грязь ее тонкие, худые плечи. Лени ждала чего угодно. Насилия, угроз, боли… но не этого бесконечного ожидания чего-то. Он не произнес ни слова, и ей стало казаться, что у него даже нет лица. Что под этой маской зияет одна лишь черная пустота.
Поднявшись, рыцарь смерти медленно вытащил клинок из-за спины. Лени видела, что он держит его левой рукой, а правая рука его двигается как-то дергано, рывками, словно он не полностью контролирует собственную конечность. Она не пыталась подняться, не пыталась снова убежать — знала, что так только сделает хуже. Она видела, как эти существа убили маму. С чего бы им жалеть ее? Они солгали. И от них с самого начала пахло смертью.
Страх. Страх подпитывал его, заставлял его распаляться все больше и больше. Страх был тем, чего жаждал Андерфелс, тем, что заставляло его забыть о бесконечной боли, которую причиняли острые иглы, впивающиеся в его мозг. Резко взмахнув клинком, он отсек ногу эльфийки по самое бедро. Ее крик взрезал тишину, как острие меча — ее собственную плоть, и мутная, черная грязь окрасилась в карминовый там, где она лежала. Она кричала, не замечая сорванного голоса, не замечая, как ломаются ее ногти, впиваясь в ладони. Она кричала так громко и отчаянно, что рыцарь мог бы слушать это вечно.
Но всему приходит конец. Когда Лени затихла, лишь крупно вздрагивая, свернувшись клубком на земле и захлебываясь грязной водой, он присел рядом с ней и почти ласково погладил по щеке. Потом ударил сильнее, приводя эльфийку в чувство. Его меч, зачарованный пламенем, прижег рану, не давая ей умереть от потери крови. Он намеревался получить все, что мог бы получить от Каэтаны, но не решился.
Тогда он был еще большим глупцом, чем сейчас.
Освальд аккуратно взял эльфийку за руку и поднес к лицу, прижал к своей маске, словно страстно желая прикоснуться к ней. Эльфийка быстро и часто дышала, ее глаза помутились от невероятной боли, но она была жива — и в сознании. Поэтому, когда рыцарь смерти начал один за другим ломать ее пальцы, она закричала снова.
Риканда вздрогнула, когда громкий, нечеловеческий крик вспорол мертвую тишину, повисшую над Топями. Она знала, что это означает — охотник настиг свою добычу и теперь забирает то, что ему причитается по праву. Немертвая испытывала странные чувства. У нее перед глазами все еще стояло лицо Дардасы — мертвенно бледное, скорбное лицо с грустными, полными боли и слез глазами. Уж лучше бы она презирала, лучше бы упрекала ее — тогда Риканда могла бы с полным правом возненавидеть девчонку и выместить на ней все то, что рвалось из груди подобно дикому, страшному зверю, так, как это сделал Освальд совсем недавно. Но в этих глазах было лишь бесконечное сожаление и горечь разбитых в осколки надежд, и это было невыносимо… Риканда подняла свою руку, с недоумением глядя на кровь, что стекала по ее перчатке — за то время, что она сидела возле тела ночной эльфийки, вокруг нее образовалась целая лужа этой терпкой, липкой, теплой жидкости, вытекающей из отрубленных конечностей несчастной женщины. Запах крови будоражил, сводил с ума, вновь погружая в багровое безумие. Голод! Не только свой собственный, так и не утоленный до конца голод почувствовала Риканда, но и то, что в этот миг испытывал Освальд.
Еще один крик пронесся над болотами. Немертвая улыбнулась жуткой улыбкой и встала на ноги. Оглядевшись вокруг, подобрала свои клинки. Освальд все делает правильно, а она… она была глупа, раз позволила своей жертве умереть столь быстро. Но это ничего. Будут… будут и другие. Хоть ее путь и ведет к смерти, но окончится он не сегодня. Не теперь. И на этом пути она еще не раз возьмет свое.
Дардаса повернулась к рыцарю смерти всем корпусом, и в это мгновение воздух разорвал жуткий, отчаянный крик, пронзивший ее в самое сердце, а потом еще один, даже более сильный, чем предыдущий. Она поморщилась, пошатнулась, стиснула зубы и схватилась за некогда пронзенное клинком сердце, будто получила новый удар. Рана на груди так и не зажила, и останется с ней на все посмертие, как напоминание о своем прошлом.
Девчонка подняла голову и одарила Риканду другим взглядом: прямым, неотрывным, выжидающим, осторожным. Мертвячка смотрела внимательно, ожидая, что будет делать женщина. Вряд ли что-то хорошее, но все же…
— Помоги мне, — вдруг тихо, едва слышно вырвалось из горла эльфийки. Ее белые губы едва шевелились. — Помоги мне это прекратить. Помоги моему хозяину, я не хочу больше, чтобы он терзал свою душу. Помоги этому ребенку, подари ей быструю смерть. Помоги… Все нам… — наконец, безумно, будто в бреду, выдохнула жрица. — Пожалуйста, Риканда, помоги... Я не смогу справиться в одиночку.
Послышался хруст ломаемых веток, так похожих на тонкие кости. Освальд возвращался. Он был весь покрыт грязью, перемешанной с алой кровью, по его шее и груди стекала мутная, пузырящаяся слизь. Его собственная кровь. Сияние его глаз померкло, и теперь казалось, что они совсем уже мертвы — пустые стеклянные шарики, вставленные в глазницы неестественно-белого лица. Его разум бился в агонии, но тело действовало как никогда четко и уверенно. Схватив эльфийку за щиколотку, он тащил ее по болоту, не обращая внимания на тихие всхлипы. Она была еще жива, но…
Когда Андерфелс вышел к Риканде и Даре и бросил изувеченное тело к их ногам, оно уже не было похоже на то полное жизни существо, которым была Лени совсем недавно. Все пальцы на руках были сломаны, одно плечо выбито, и рука болталась, словно плеть. Рот ее был залит кровью, и она не могла вымолвить ни слова, ведь языка у нее больше не было. Один глаз свисал на тонкой нитке, спускаясь на ее щеку, качаясь из стороны в сторону при каждом движении. Лени умирала. Медленно. Освальд не повредил ни один из жизненно важных органов.
«Держи. Подарок тебе», — прорычал рыцарь смерти, бросив какой-то красный и липкий кусок мяса в лицо Даре. Вырванный язык эльфийки ударился о щеку мертвячки, оставив на ней длинный темный кровавый след, и упал на землю.
Сев рядом с эльфийкой, Андерфелс взял ее лицо в ладони и почти с любовью посмотрел на него. Покрытое коркой крови, изуродованное, оно было так прекрасно в его глазах. Лени задыхалась, захлебывалась собственной кровью, а сверху на нее мерно капала полупрозрачная жидкость, сочащаяся из прорезей маски ее палача. Лени больше не умоляла отпустить ее, не кричала и не плакала. На ее лице отражалось лишь какое-то непонимание. Она словно вопрошала: за что? Почему я? Почему?
Освальд погладил ее слипшиеся от крови и грязи волосы насыщенно-синего оттенка. Ничего, родная, ничего, подумал он. Скоро все закончится. И для тебя, и для меня. Ничего, Каэтана. Моя милая. Моя хорошая. Скоро мы будем вместе. Осталось потерпеть лишь совсем…
«Немного», — прошептал голос рыцаря смерти в разуме Дардасы и Риканды. Поднявшись на ноги, он посмотрел на умирающую эльфийку сверху вниз и улыбнулся. Она не увидела его улыбки. Никто не увидел. Но Андерфелс был счастлив.
Когда тяжелый латный сапог с силой опустился на голову Лени, она уже почти ничего не чувствовала.
Риканда и сама не знала, как она поступит теперь. Ее собственная личность, ее реакции стали непредсказуемы для рыцаря смерти. Еще день назад она бы отмахнулась от Дары, как от назойливой мухи — кто она вообще такая, эта девчонка, чтобы указывать, что ей делать, как поступить? А сейчас… Исподволь, незаметно немертвая менялась, и какие-то осколки прежней личности, живущие лишь в обрывочных образах ее памяти, начали срастаться вновь, стремясь к восстановлению утраченной целостности.
Но слишком привычной стала для нее боль. Слишком упоительной — ненависть. Слишком притягательной — жестокость, позволяющая хоть на миг забыть о своей собственной покалеченной судьбе. И теперь она смотрела на Освальда и его жертву, и не испытывала ничего, кроме легкого сожаления о том, что «веселье» уже закончилось.
Дардаса растерянно и опустошенно, будто ее тело больше ей не принадлежало, вытерла со щеки теплую кровь. Череп ночной эльфийки хрустнул под ногами хозяина, как перезрелый помидор, но, по крайней мере, она обрела свой покой. Брызги крови вперемешку с ликвором и частями мозга смешались с водой, налипли на сапог хозяина. Она чувствовала его счастье, с помощью которого рыцарь смерти, как ей казалось, отвергал свою мертвячку. Она думала, что его безудержная, всепоглощающая, едва ли не сбивающая с ног эйфория лжива, как лживо умиротворение, которое дает маковый сок. Боль, заглушенная сразу, возвращается, став еще сильнее, будто многоголовая гидра. Однако ему нужна была эта жертва: жрица видела, в каком ужасном состоянии находится тело хозяина и, видимо, душа тоже уже начинала разваливаться на части. Им нужно скорее завершить свой путь, нельзя отступать, терять ни минуты. Только так для хозяина еще оставалась надежда.
Освальд сел рядом с телом убитой эльфийки. Тело ее матери, такое же мертвое и разделенное на части, валялось неподалеку. Ему внезапно захотелось остаться здесь, не двигаться более никуда — ни назад, ни вперед. Просто сидеть здесь неподвижно, пока мухи не облепят их мертвые тела, пока болотная вода не поглотит их, не превратит в часть самой себя. И его, Андерфелса, тоже. Он будет сидеть здесь, пока не умрет. Ему не придется ждать слишком долго.
Он больше не слышал зовущий его голос Короля. Стало вдруг тихо — ничто опустилось на него, как огромное невидимое одеяло, отрезая от мира, от стоящих вокруг него мертвых лиц. Сияние звезд резануло глаза и исчезло, оставляя лишь отблеск на багровой луне, но вскоре и он пропал. Все пропадало, рассыпалось на части, оседало на холодном клинке чьего-то беспощадного меча. Что-то отражалось в нем, но отражения были мимолетны и быстры, покрыты острыми иголками, ранящими мозг. Они цеплялись за открытые раны, причиняли боль, заставляли вскрикнуть…
Тишина. Запах свежей крови и смерти. Андерфелс поднял голову и посмотрел в небо, затянутое тяжелой болотной дымкой. Он почти не помнил о своей жизни, но вдруг в его голове словно всплыло давно забытое воспоминание, да так и осталось на поверхности.
«Самая темная ночь — перед рассветом». Так говорила Рене, как раз перед тем, как уйти в свой последний бой. Может быть, она была права. Но для него, Освальда Андерфелса, ночь никогда не заканчивалась.
«Мы должны идти»,— произнесла Риканда твердо. — «Я… должна».
Она не знала, не понимала, зачем и почему. Просто ощущала так, словно из груди ее вырастает невидимая цепь, и эта цепь почти насильно, почти против воли тянет ее туда, на юг. К обжигающе-яркому, невыносимому Свету. Свету, который принесет и ей, и Освальду, и Даре долгожданный покой.
Она, наконец, поняла — ошибкой было думать, что ее путь затеян ради какого-то глупого эксперимента. И тогда, с самого начала, и особенно теперь, она искала и жаждала лишь одного. И это было там, скрытое за вязким маревом болот, укрытое в зеленой чащобе Тероккарского леса.
Утешение. Избавление от страданий. Дом, где тебя всегда ждут. Имя которому — Смерть.
— Пойдем, мой хозяин, — тихо шепнула Дардаса. Она боялась к нему подходить, но все же сделала шаг вперед и подставила свои руки, чтобы он мог за них схватиться, зажмурилась, готовясь в любую секунду получить еще один удар. Она обязательно выдержит, особенно сейчас, когда до того, чтобы закончить круг, остался один только шаг. Что бы ни ждало их впереди, главное, что хуже уже не будет.
Но мертвячка должна была сделать еще кое-что: подготовить хозяина к встрече со своей судьбой. И теперь, пока рыцарь смерти застыл, погрузился в свою апатию, самое время было еще на шаг продвинуться в этом деле.
Эльфийка опустилась на колени и осторожно положила белые ладони на изувеченную правую руку хозяина, пропустила свои пальцы между его пальцев и крепко их сжала, обхватив его другой кистью вокруг запястья. Если бы рыцарь хотел, он бы сейчас играючи мог сломать девчонке не только пальцы, но и всю конечность даже полупарализованной рукой. Она чувствовала себя одинокой, забытой, брошенной в темноте, откуда же у Дары могла взяться сила для того, чтобы исцелить рыцаря смерти?
«Пожалуйста, прости меня, мой хозяин. И я тоже прощаю тебя», — подумала эльфийка, но мысль эта умерла так же быстро, как родилась. Она превратилась в чувство, а чувство — в бесконечный поток огня и Света. И, пусть он не был очень силен, но его питало что-то, существующее на границе инстинктов девчонки. Она хотела, чтобы хозяин обрел покой, по-настоящему, без нужды потом за это расплачиваться. Пальцы обожгло уже знакомое пламя, но жрица могла его терпеть легче, чем когда-либо. По ее рукам струилась уже не ослепительная вспышка, но живой, трепетный Свет.
Он засмеялся. Сначала тихонько, а потом громче, и громче, пока его смех не превратился в лай.
«Бедная Дара… ты думаешь, что ОН простит тебя? Ты думаешь, что ОН простит нас всех? — рыцарь смерти покачал головой, впиваясь в руку мертвячки почти до боли. — Разве вы не видите… Для нас прощения больше нет. Это никогда не закончится. Мы все… заслуживаем… этого».
Он дернулся, когда Свет коснулся его, и сжал зубы, пытаясь не закричать. Но какая разница тому, кто вечно испытывает адские муки, если причинить ему еще немного боли? Но Риканда хотела закончить свой эксперимент. Что ж, пускай. Даже она теперь понимает, что Свет отвергнет их. Для них не будет дороги в облака. Для них не будет освобождения. Даже когда их тела развалятся на части и превратятся в гной, их души будут страдать вечно, неприкаянные, ненужные, отвергнутые миром. Таков был дар Короля Мертвых. Жрите, мертвецы, свою свободу, давитесь ею, отныне у вас нет больше выбора.
То, что почувствовал Андерфелс, было ему незнакомо. Это была… почти что ненависть к тем, кто сотворил с ним все это. И к тому, чем он стал.
Поднявшись, он положил руку на плечо Дардасы и кивнул ей. Пора было идти дальше. Довольно иллюзий. Не Король виновен в том, что они не заслужили свое прощение. Король давно уже гниет в земле, а они — они все еще таскаются по миру, исполняя долг, данный когда-то тому, для кого это не имело никакого значения. Вся их миссия, вся их великая судьба, была только ложью. Они это знали. В глубине души, каждый из них знал, но удовольствие, эта жестокая эйфория от каждого нового убийства были слишком сладки. Они заставляли проглатывать ложь. Вина в том, что сделали рыцари смерти, лежала только на них самих.
И вновь все та же черная лошадь Риканды уносила все тех же мертвых всадников на юг. Позади осталась жуткая поляна с разбросанными по ним останками тел. Их, эти останки, тут же облепили тучи насекомых. Довольно скоро болотные хищники доберутся до них, обглодают тонкие эльфийские косточки, если только трясина не поглотит их быстрее. И все будет, как раньше. Словно и не было кровавой бойни. Жизнь… смерть… Всегда шли рука об руку, но все же были границы, которые не следовало переходить. Мера, которую не стоило нарушать, если не желаешь хлебать расплату полной ложкой… Да, конечно, Риканда это знала. Она не верила в прощение. В то, что хоть одно существо в мире, даже самое светлое и чистое, сможет простить ей то, что она никогда не простит себе сама. Вечная мука? Пускай! Но тогда она будет хотя бы один на один с кошмарами собственного персонального ада. Не сможет больше никому навредить. Не сможет оборвать или искалечить чью-то еще жизнь. И в этой мысли немертвая находила странное утешение.
Дардаса чувствовала их обреченность, которая постепенно оттесняла в сторону ее собственную, слабую надежду. Но Свет не может быть настолько жесток. То, чему ее когда-то учили в храме, этому явно противоречило. Возможно, они и правда не получат прощения, но девчонка надеялась, что в их руках тогда окажется спокойствие. Это был бы самый лучший вариант: просто раствориться в бесконечном круге жизни и смерти, отдать свое тело земле, а душу Свету, чтобы из них вылепить новую тело и душу, и цикл начался сначала. Хуже уже не станет, все скоро закончится, осталось только сделать последний шаг. И задача мертвячки состояла лишь в том, чтобы облегчить путь своего хозяина. Она чувствовала себя виноватой из-за того, что ей пришлось причинить ему боль, но так же Дара верила, что это необходимо. На плече, до которого дотронулся рыцарь смерти, до сих пор осталось чувство его прикосновения — и это вселяло слабый отблеск надежды.

Ей было страшно.
Ноги болели просто ужасно, все тело ломило, и это не удивительно: сразу же после затяжного боя не на жизнь, а на смерть они едва ли не бегом сорвались навстречу новой опасности. Но далеко продвинуться не смогли — уставшее, до смерти измотанное войско отказалось идти вперед, и, в конце концов, милостиво получило свой привал. С первыми лучами солнца они отправятся в Стратхольм, но эльфийка никак не могла расслабиться и уснуть. Пережитое давило на нее, как медная гора, тени павших, то и дело восставали перед глазами, тревожили и отнимали последние силы.
— А-а-а, вот ты где?
Девчонка повернула голову и уткнулась носом прямо в мягкий, серебристый подол. Похоже, она погрузилась в свои мысли настолько, что даже не заметила, как к ней приближается наставник. От него пахло дорожной пылью и ветром, но сквозь эти чужие запахи кель’дорейка уловила знакомый запах ароматических масел, которые щедро лились в храме Луносвета. Этот знакомый запах сразу успокоил Дардасу, очистил ее голову от всех плохих мыслей и закачал на своих волнах, ласково, как мать успокаивала своего ребенка. А близость Ревиора Пылающего Сокола — именно его — еще сильнее трогала струны души юной жрицы.
— Посидишь со мной? — тихо попросила она. — Я говорила тебе, что мне очень сильно нравится, как ты пахнешь?
— Такой странный комплимент мне еще не делали, — усмехнулся эльф кончиками светлых губ, садясь на траву рядом с Дарой. — Но, все равно спасибо, — он отбросил со лба длинные волосы практически белого, с едва заметной искоркой солнца, цвета.
Глаза цвета молодой травы, пусть и хранили на себе печать беспокойства, но все так же знакомо прищуривались, а вокруг них паутинкой разбегались озорные морщинки. Стоило к нему приблизиться, как казалось, что на тебя падает теплый, ясный и смешливый солнечный лучик, согревающий не только тело, но и душу, и заставляет самые зачерствелые сердца оттаять, а губы расплыться в счастливой улыбке. Эльфийка была очень к нему привязана, и с ним она решила поделиться своим секретом…
— Мне страшно, Ревиор, — только она это сказала, как в душе всколыхнулся уснувший прежде страх. Будто обвившись вокруг ее тела холодными и скользкими змеиными кольцами, он, казалось, душил жрицу, не давая ей дышать. — То, что мы видели в Андорале… это слишком для меня тяжело. Я сойду с ума, Ревиор, я хочу домой, в Луносвет… Я не знала, что все на самом деле так сложно… — по губе кель’дорейки потекла горячая, соленая слеза, которую она тут же поспешно вытерла рукавом, пока никто не увидел.
Жрец слушал ее, тактично промолчав о том, что она сама напросилась в создававшийся лордеронский эльфийский корпус — притом, против его, Ревиора, воли. По его лицу заскользили тени того, что чувствовала Дардаса, как и каждый в этом войске: тревога и желание как можно быстрее вернуться домой. Однако это было невозможно.

ID: 13136 | Автор: WerewolfCarrie
Изменено: 8 мая 2013 — 0:07

Комментарии (9)

Воздержитесь от публикации бессмысленных комментариев и ведения разговоров не по теме. Не забывайте, что вы находитесь на ролевом проекте, где больше всего ценятся литературность и грамотность.
7 мая 2013 — 23:20 WerewolfCarrie

Итак, это свершилось.

7 мая 2013 — 23:49 Безумная кошатница Анфи

Ребят, это нереально круто! Весь цикл логов читался на взводе и такой конец. Прям до слез... Ну нельзя мне в такое читать =) И пусть меня закидают тапками, вот!

8 мая 2013 — 0:01 WerewolfCarrie

Спасибо!
Рекомендую к прослушиванию треки, которые я выкладывал к главам.
А еще, если кому интересно, писал я в основном под альбом Ayreon "Human Equation" - там много схожего с этой историей...
Музыка концовки и "саундтрек в титрах" - замечательная и глубокая композиция Мерфи "Поверхность солнца". Строго рекомендую слушать после прочтения.

8 мая 2013 — 0:02 Waterbird

Да-да, большо-ое спасибо! Только нельзя сказать, что это совсем конец: раз есть Пролог, должен быть и Эпилог, так ведь?

8 мая 2013 — 0:04 WerewolfCarrie

Конечно, будет и эпилог ;)

8 мая 2013 — 0:28 Чудесная Риканда

Спасибо, Анфи.

8 мая 2013 — 12:02 Акьюмо

Шикарненько :З

8 мая 2013 — 18:35 Капитан Гномереган Лурий

Я старался остаться бесчувственным, но стих из Земноморья меня умилил.

8 мая 2013 — 22:28 WerewolfCarrie

Рад, что тебе понравилось.