Дикороща. Отсчет до затмения

...и еще миллион персонажей Gjyr
Гильдия Отравленный рой

Тур в роли Семарниса. Первый отыгрыш.

* * *

Утро забралось в каждый уголок открытого лагеря Белладонны. Севернее, в Астранааре, оно вяло сочилось с ясеневых крон, мглистое. Еще дальше, где все четыре стороны выглядели одинаково: ветви, листва, листва и ветви, никакого утра не было.
В самые светлые часы, когда потоки света лились на броню из крон, к земле, сырой и полуголой, пробивались лишь меркнущие лучики. Прогалина, пропаханная ритуальными кругами, расчищена от других деревьев, чтобы из безымянного ручья пила одна лишь ива, склонившая свои локоны к воде.
Здесь управлял Семарнис, подручный Юлнаи, растивший магическую иву тайком от мира. Так сложилось, что у изгнанников, отщепенцев, не нашедших себе места среди других эльфов, появились свои деревья. Не ветров, мудрости, жизни или чудес - иные. Их предпочитали прятать, как Семарнисову иву. Только раз в неделю его помощники, взбираясь по зеленому своду, отрезавшему поляну от неба, баграми разводили листвяные слои, ветку за веткой, чтобы на иву пал бледный солнечный луч.
Тогда отчетливо проступало сухое и светлое, как бумага, лицо Семарниса, чародея азшарийской эпохи, замешанного в бунте Датремара, когда ясени ломала доселе невиданная буря. Он давно иссох внешне и внутренне настолько, что был попросту живой легендой, тенью королевы, состоявшей из неугасаемых воспоминаний и древней гордыни, которая сделала безвестную поляну центром мира, а иву - средоточием всех желаний. Окажись Семарнис в куче, кишащей червями, он нарек бы червей лучшими из ползающих и гордо бы правил извивающимся племенем. Впрочем, Семарнис был трус и внутренне слаб, а потому избрал, как и многие изгои, Юлнаи во главу.
Его убаюкивала неотлучная мысль. Ива, правдами и неправдами получившая каплю воды вечности, стала одним из древ Дикорощи, прославлявшем старинную отвергнутую магию. В ней копилась мощь, взращиваемая для нужд изгнанников, и не было для Семарниса более упоительного зрелища, чем проступающий на ее коре сок, который, застывая, звенел яркой искрой тайной магии. Тогда безветренная прогалина напонялась шорохом ивовых ветвей: они покачивались, роняя сверкающие капли в воду.
Когда помощники баграми расчищали дорогу свету, Семарнис рефлекторно засыпал, как и полагалось ночному созданию.

Изображение - savepic.org — сервис хранения изображений

Ротанговое кресло скрипело и покачивалось под тяжестью кудесника, лицо которого почти исчезало в ивовых прядях. Виднелись его руки с накрашенными перламутром ногтями, с толстыми кольцами, давно утратившими блеск. Темно-лиловый кафтан астранаарской вышивки промок с подола: Семарнис часто, исследуя ствол заколдованного дерева, забывался и оступался в ручей.
Полумесяца увлекало течение черной речушки, узкой и неглубокой, по горло. Лодка, выдаваемая паломникам, фонаря не имела и шла в звонкой тишине и темноте. Разведя последнюю зеленую завесь и осторожно прогнувшись к самому дну лодчонки, чтобы миновать упавший ствол, Полумесяц выплыл на взрытую нагую поляну. Кто-то (вроде бы потомок его, Семарниса, убитого друга) обновлял ритуальную пашню, вычерчивая показанный волшебником рисунок на мягкой почве. Вокруг было чисто. Пост чародея с помощниками терялся где-то за пределами поляны, чтобы случайно не помешать иве каким-либо образом.

Чтобы не помешать каким-либо образом иве, Полумесяц молча перешагнул борта и так же молча взволок под себя тугое русло на берег. Сбросив капюшон на спину, он выпустил из вретища косу: в жесткий полуночно-синий волос он густо вплел созревающую яровую, позднеапрельскую зелень… Затем огляделся: один, не считая прислуги. Не удивительно. В преддверии Коляд каждый норовил бы повременить явиться до брезга майской леторосли, когда ива забелеет душным, ароматным пухом, а Семарнис очнется и спустится со своего поста верховодить им же придуманные обряды... Но это хорошо, что один. Полумесяцу была не нужна компания.
Два шага по мягкому грунту, и он согнулся, прянул коленями в чернозем. Зачерпнул ладонями почву и долго смотрел на нее, зрелую и жирную, как, медленно и нехотя, словно мед, она проваливается большими комками сквозь его грязные пальцы. "Не отпускай меня". Он резко вдавил руки в землю и, осыпаясь с косы травинками, склонился, низко-низко, с истовой, отчаянной нежностью втираясь своим порубленным лбом в почву, будто не глина никакая под ним была, а щека какого-то родного, самого близкого, давно невиданного им человека. "Не отпускай…" Затем распрямился и вытер лоб рукавом. Встал и вернулся к лодке. Омыл в черной воде ладони, высушил их о волосы на затылке и, крякнув, поднял со дна завернутые в лосиные шкуры дары. С ними и побрел к Семарнисовому подмастерью.
Полумесяца встречал молодняк - двое рисующих острогами по земле. Земля была сырой. Молодые эльфы, брат и сестра, в невесомых и длинных, ниже колен, рубахах неясного цвета и в лыковой обуви. Семарнис как будто принуждал их одеваться слугами, настолько прозрачно-незаметным был их вид. Совсем как у тех, кто убирал утомленные пирами дворцы.
Дети предупредительно смотрели Полумесяцу под ноги, чтобы не топтал земляную вязь неосторожными шагами.
Он кивком указал на куль за плечами. "Есть кто из энареев, ребята?"
- Как всегда, - ответили оба одинаковыми голосами. Указали.
Семарнисовы руки лежали на коленях, сам он - под зонтом ивовых ветвей. Головы не видно, будто ее и не было совсем, замененной шепчущей кроной. Эти древесные голоса поглотили его, не отпуская.

"Как всегда", - повторил Полумесяц в усмешку. Даже в век катастроф, трагедий и перемен, вышибающих из-под ног опору, этот чудотворец, живущий воспоминаниями, умудрялся сохранить неизменной все стороны своей жизни, сам, казалось, обратясь ожившим воспоминанием... "Я поговорю с ним".
Сторонясь рукотворной сансары, Полумесяц прошел околицей до корней. Там он сгрудил шкуры в норы-дарохранительницы и, благоговейно затаив дыхание, тронул сыновьей ладонью кору ивы-матери, поднял сухие, безжизненные глаза до кроны. Постоял, прислушиваясь к дыханию бессмертного существа, и благодарно отступил...
В обитель местного божка Полумесяц входил, пригнув голову, неумело скрывая свою радость за наносной серьезностью. "Семарнис. Я пришел за ответом".
- Что ты принес? - лицо чародея с по-совиному крупными глазами выпросталось из ивового плена. Узкая борода клином. Белые брови оттянуты вверх нитями с бисером из крошечных, непроросших почек, сами нити вдеты в обруч на голове. Необычайно белые пальцы перебирают ткань на колене, а от наслоений краски ногти кажутся еще больше. Семарнис что-то делал с собой издревле, причудливо искажая данную природой наружность. То чернил лицо гумусом, то вил из ломких волос подобие ивовых прядей, то вот ногти и брови.
Брат с сестрой говорили вполголоса, что это затем, чтобы вода в ручье отражала его. Будто все вокруг привыкло к нему настолько, что забывало реагировать.
А полумесяц, в жесте смиренной почтительности, уместил кулак в ладони и, поборов непрошенную улыбку могучим усилием воли, произнес монотонным голосом правильно заученные фразы: "Я принес Ей свое сердце и свою душу. Свое сердце я сперва положил в цветные ткани из самого тонкого и воздушного льна, чтобы показать, насколько оно беззащитно без Ее мудрости; а потом я завернул его в куний мех, чтобы показать, насколько тепло ему от Ее доброты. В своей душе я принес вершие плоды фруктовых деревьев и полные бусы ягодных купин, потому что Ее советы щедро кормят меня, и мне ничего не нужно..." Опускаясь на колено, чтобы, согласно ритуалу, коснуться губами перста предсказателя, он грозным зырком обернулся на ребятишек - подсматривают ли?.. - и те, вспыхнув, потупились. Что было потом, таинством уже не являлось: оттянув воротник одной рукой, Полумесяц выудил дешевую флягу из кожаных обрезков и две половинки пей-ореха... Блеклые глаза этого взрослого, истерзанного жизнью друида вспыхнули сокровенными озорными искрами. "А еще я принес бархатного сока, от которого кровь чернеет и превращается в смолу, и это чистая правда, а не поэтическое преувеличение. Сон кобры, Семарнис. Настоящий. Привет от Белладонны, и самый ценный из моих подарков. Как ты, дружище?"

- Жертвуй.
Семарнис выбирался из-под плакучих ветвей, придерживая их руками. Полумесяц в образовавшейся бреши увидел, что узловатый ствол обвивают застывшие струйки необычной смолы: она мерцала, и это мерцание Семарнис созерцал непрерывными часами.
Чаровник, оставив поскрипывающее кресло, брал деревянный кувшин и шел к ручью, черпая из его черного таинственного течения.
- Древо теперь во мне не нуждается, оно выросло, - говорил он с легкой грустью, имея в виду не физический размер ивы, а нутряную силу, проступавшую звонкими яркими каплями. - Теперь я считаю вероятность. Уже узнали, о чем говорят в селениях накануне затмения?
Семарнис никогда не говорил слово "город" применительно к нынешним деревянным средоточиям эльфийской жизни, решив, что все города остались в белокаменном прошлом.
- Как бы то ни было, вероятность высока: если в затмение умертвить одно из дарнасских древ, взяв его в качестве сосуда, будет успех. Грандиозный. Нам бы хватило и бальзамической луны для пополнения Дикорощи, но в затмении... Боги, будет буря.

ID: 13894 | Автор: Toorkin Tyr
Изменено: 30 августа 2013 — 22:15