Туда и обратно (почти сразу)

Началу учебного года посвящается.

Сентябрь выдался сухим и душным. Вечерело, и донимавшее весь день по-летнему злое солнце подернулось тонкой пеной белесых облаков — пустяковых, дождя не обещавших, но дождь и не нужен был вознице. Его телега катилась по пыльной проселочной дороге вальяжно, что твоя карета, комья грязи рассыпались в пыль под тяжелыми, щедро смазанными колесами, влажно посверкивали недавно начищенные воском резные оглобли. Это была не какая-то там крестьянская колымага, наскоро сбитая под тощую кривоногую лошадку, а настоящая торговая повозка с высокими бортиками и плотно настеленным полом, доверху нагруженная новехоньким крашеным льном. Возница, неразговорчивый и хмурый, с замусоленной незажженной папиросой в зубах, задумчиво уперся взглядом в массивный зад своего вороного коника.
Два белобрысых пацаненка примостились сзади, на самом краю, свесив ноги вниз. Младший, украдкой размазывая сопли по дорогой багряной ткани, с беспокойством вглядывался вперед, силясь что-то разглядеть за молчаливой спиной возницы и подрагивающими ушами коня. Старший же казался безмятежным — удобно опершись спиной о крупный рулон, прикрыв глаза, он с наслаждением вдыхал ароматный осенний воздух.
— Как думаешь, скоро? — тихонько спросил младший.
— Да полно тебе ерзать, Тиль, — ответил старший, не открывая глаз. — Мы же только выехали.
— Это мы только выехали, — возразил Тиль, — а дяденька чай с самого утра едет, аж из Андорала. Наверное, скоро уже приедем.
— Я почем знаю, я там не был никогда. Засветло уж доберемся, ты не хнычь, а то он рассердится.
Оба покосились на возницу. Возница молчал.
Тиль стянул левый ботинок, сел на него и с видимым наслаждением почесал большую желтую мозоль на пятке. Старая, закаменевшая мозоль — старший, его звали Лам, разглядывал ее с невольным уважением. Его ноги тоже с непривычки были стерты в кровь, но таких мозолей мальчик никогда не видел. Тиль, вдоволь начесавшись, понюхал пальцы и принялся за вторую ногу. С минуту помолчав, он опять спросил:
— А что, говоришь, в Гилнеасе-то работу дадут? Ты уже договорился?
— Может, и дадут, а может быть и самому придется брать. Мне же так, месяц перекантоваться да знакомства завязать. Постоянное место я не ищу, оседлая жизнь не для меня, — снисходительно пояснил Лам. Его приятель уважительно покивал, и мальчик продолжил:
— В Брилле уж каждая собака знает меня, и в столице я примелькался, хочу новую жизнь начать. А в Гилнеасе люди другие, понимаешь? По духу они мне ближе. Да, по духу. Верно говорю, месяц-другой в оруженосцах — и все, держитесь, орки.
— Но разве детей берут в армию? — осторожно спросил Тиль, снова обуваясь.
— Знаешь, как говаривал покойный мой батя — до чего умный был человек! — если ты рожден для битвы, ты и в колыбели готов к войне более, чем иные взрослые, — Лам произнес эту фразу медленно, благоговейно и с выражением, как актер на сцене. Эту цитату он вычитал в романе "Дуэдор Благочестивый и война трех городов" и полагал неизвестного автора светилом человеческой мудрости.
Младший кивнул, и мальчики снова погрузились в молчание. Лес изменился — осеннее золото почти исчезло, уступив место темной хвое вековых сосен и пихт. Башни Лордерона, так долго маячившие над верхушками деревьев, наконец, совсем скрылись из виду. На обочину из придорожных кустов вразвалку вышла старая одноглазая лисица — вышла, по-хозяйски остановилась, спокойно глядя на повозку, пропустила путников и затем не торопясь перешла дорогу. Лес просыпался. Над дорогой было еще совсем светло, но там — в считанных метрах от них, в загадочной хвойной синеве — там уже вступала в свои права ночь, под крики хищных птиц и неясные шорохи медленно подступала она к дороге.
— Спроси у него, скоро ли, — шепнул Тиль, легонько пихнув Лама под ребра локтем.
— Да чего нарываться. Как приедем, так и приедем, а то еще, глядишь, ссадит, если доставать его будем.
— Спроси, а то уж темнеет. А ну как тут бандиты есть?
Лам пожал плечами и аккуратно, стараясь не помять товар, полез вперед. Возничий даже не обернулся на него, только раздраженно вздохнул.
— Дяденька, — вежливо начал Лам, — а мы уже скоро приедем? А то Тиль говорит...
— Только не говори мне, что твоему братишке в кустики приспичило, — тихо процедил возничий, не поднимая головы. — Ежели надо, может спрыгнуть и хоть весь лес обоссать, только останавливаться я не буду.
— Он не мой братишка, — с достоинством ответил Лам, — хотя и очень хороший человек.
— Ну не знаю, парень. Больно одинаково вы воняете.
Если уж на то пошло, дядя тоже пах не так чтобы очень здорово. Наверное, он все-таки помылся, прежде чем отправиться в путь — резкий запах дегтярного мыла чувствовался даже сейчас — но вот одежда на нем была давно не стирана, засаленные штаны из бурого сукна и некогда белая рубаха отдавали прокисшим потом, а от стеганого зеленого дублета вообще разило так, словно где-то в подкладке сдохла парочка крыс. Лам, впрочем, для своих неполных одиннадцати лет был юношей очень воспитанным и не стал об этом упоминать. Вместо этого он радостно ухватился за призрачную попытку завязать диалог:
— А я, как я уже вам говорил, совсем один на свете. Маменька моя погибла совсем молодой, едва подарив мне жизнь, а батя... Ох, хотите послушать про моего батю?
— Нет, — отрезал мужчина.
— Очень жаль. До того он был хороший человек, да и жил интересно, и ушел как герой. Ну да ладно, не буду докучать вам чужими биографиями. А что до Тиля, так мы же весь день почитай ни капли воды в рот не взяли, чего же нам в кустики-то бегать? Я просто хотел узнать, долго ли еще ехать до Гилнеаса, а то боязно на ночь глядя.
— Долго, — ответил его немногословный собеседник. Лам поблагодарил его, рассыпаясь в любезностях, а затем полез обратно. Тиль лежал на животе, свесив голову вниз, так, что его отросшие сероватые патлы почти волочились по дороге, и считал лошадиные шаги. Лам подергал друга за штанину, и тот нехотя сел, повернув к нему раскрасневшееся лицо.
— Говорит, скоро приедем.
— Да? Поскорее бы, а то я писать хочу.
— Уже совсем скоро. Ты лучше поспи, пока время есть, а то в городе-то пока еще доброе место найдем.
Тиль, кажется, решил послушаться совета. Лам тоже устроился поудобнее, хотя спать ему хотелось куда меньше, чем есть. Перед глазами маячил призрак кладовой отчего дома — угловой полуподвальной комнаты с серовато-голубыми стенами и полукруглым окном у самого потолка. Густой запах свиных колбас смешивался здесь с пряным ароматом сушеных фруктов; отсюда, прогуляв обед, он не раз воровал еще не остывшие булки с хрустящей румяной корочкой, ломти острого сыра, тяжелые рубиновые грозди тирисфальского винограда и крупную садовую клубнику... Здесь он, давясь и кашляя, торопливо доедал свой последний завтрак — два толстых куска кекса с цукатами и стакан молока. Так, грезя о бубликах с маслом, о горячем кофе с крекерами и перезрелых хилсбрадских грушах, он почти задремал.
Поначалу звук, который в итоге разбудил Лама, его же и убаюкал. Тихий, едва уловимый перестук, смягченный дорожной пылью и ночным туманом — слишком тихий, чтобы быть узнанным, слишком далекий, чтобы определить направление — он словно раздавался в его собственной голове, его четкая ритмичная сетка легла, как канва, в основание зарождающегося сна, собирая яркие образы и мечты, теснившиеся в мальчишеской голове, в сладкую тягучую грезу. Лишь пару минут спустя подсознание опознало приближающийся стук копыт, и Лам резко сел, глубоко втянув воздух.
Их догонял всадник.
Лам, быстро растолкав Тиля, принялся судорожно шарить замерзшими руками в темноте, у бортика повозки, и нашел, наконец, то, что искал — большой кусок брезента с завязками на концах. Один конец он сунул другу — тот понял, что от него хотят, но все еще еле ворочался, не до конца проснувшись.
— Че, разбойников уже не боишься? Давай живее, — прошипел Лам, и они кое-как натянули чехол над повозкой.
— Криво кладете, — флегматично резюмировал возница, бросив короткий взгляд за плечо. — Если дождь пойдет — все зальет к орочьей матери.
Мальчики, проигнорировав последнюю реплику, шустро полезли под брезент, притаились в глубине, между рулонов, шумно дыша, с колотящимися сердцами, навострили уши.
Стук копыт приближался. Теперь его услышал и возница, раздраженно крякнул, но скорости не прибавил — наоборот, Ламу показалось, что он намеренно замедлился. Ему вдруг ужасно захотелось рассмеяться, и Лам изо всех сил зажал рот грязными ладонями. Тиль в метре от него дрожал от страха, но Лам знал, что разбойников им бояться нечего. И пусть он был немного разочарован — да чего уж там немного — он еле сдерживался, чтобы не пнуть от досады нарядную ткань — упрямое беззаботное веселье все равно брало верх.
Всадник окрикнул возницу. Лам узнал голос. Игра закончилась, и он это понимал, однако он еще сильнее прильнул к занозистому полу повозки, затаил дыхание. А вдруг?
Лошадь фыркнула, повозка остановилась.
— Добрый вечер, дружище, — всадник, поравнявшись с ними, остановился, и теперь его голос звучал громко и четко. — Меня зовут Трой Таббс, я из Брилла. Ты проезжал сегодня через наш город. Не видал ли часом парнишку светленького такого? Выглядит он лет на четырнадцать, но на самом деле младше...
— Он нас не выдаст, — шепнул Лам ничего не понимающему Тилю. — Этот торговец мужик, конечно, угрюмый, но добрый.
— Видал, как же, и даже двух, — живо отозвался возница. — Только если они сперли что у вас, добрый господин, то я тут вовсе не при чем. Я лен на ярмарку везу, а эти пострелята упросили подвезти — я ж сам человек семейный, перед ребятишками-то не устоял. Мозгами чуял, что-то с ними не так, а сердце растаяло. Ух, шпана малолетняя, я же их прям к товару и посадил, по доброте-то душевной. Мне чужого не надо, мне бы свое уберечь, ежели стащили чего, то я не виноват...
Он продолжал монотонно лебезить, пока незнакомец стаскивал с телеги брезент. Тут Лам не выдержал и заржал, смеющимся его и выволок за ухо из телеги Трой Таббс, хороший человек и покойный батя Ламми Таббса, дал сыну беззлобный подзатыльник и, коротко кивнув вознице, забрался обратно в седло и усадил мальчика перед собой.
— Второго! Второго-то заберите! — торговец ткнул пальцем в Тиля, все еще съежившегося под размотавшейся тканью.
— Мне чужого не надо, мне бы свое уберечь, — хмыкнул всадник и развернул коня.

Около часа они ехали молча. Лам знал, что отец не сердится, отец вообще никогда не сердился. Его молчание не было тяжелым и тягостным, оно было просто усталым. Трой вообще говорил мало и всегда по делу.
— Ты очень вовремя приехал, — серьезно сказал ему Лам, нарушив, наконец, молчание. — Знаешь, что я думаю? Этот торгаш на самом деле тот еще тип. Я видел у него в повозке здоровый такой молоток. Зачем торговцу тканями молоток? Зуб даю, завтра беднягу Тиля найдут у обочины с разбитой головой, а мозги его будут разбрызганы по ближайшему пню. Я не сразу понял, а потом догадался, да боялся Тиля напугать, он хороший парнишка, у его дяди свечная лавка в столице. Знаешь, что я думаю? Я думаю, этот торгаш — шпион. Так что ты мне жизнь спас.
— Знаешь, что я думаю? — спокойно ответил Трой. — Я думаю, что учиться ты все равно поедешь, охота тебе или нет. И еще я думаю, что тебе надо придумать, как ты будешь объяснять все это маме, потому что я этим заниматься не намерен.
— Ну пап! Эта башня хрен знает где! Ну ты же понимаешь, пап, ну? Я молодой и сильный, мое место на поле брани, а не в пыльной башне у черта на рогах! Тебе легко говорить, тебя не запирали в башне на десять лет.
— Если бы у меня были твои способности, Ламми, хотя бы половина того, что есть у тебя, я бы заперся в башне сам.
Лам поднял руку, по-особому выгнув пальцы, и собрался прицелиться, но отец тут же схватил его ладонь своей и опустил.
— Нет, не здесь и не сейчас. Я знаю, ты хочешь сказать, что ты все и так умеешь. Ты ошибаешься.
— Ну и пожалуйста. Я все равно хочу быть воином, а не магом.
— Бывают и боевые маги, — заметил Трой.
Мальчик вздохнул и снова замолчал. Он был уверен, что отец прекрасно все понимает, просто отказывается это признавать. Лам не имел ничего против магии, он гордился своими способностями и был ужасно рад, когда узнал, что какой-то чародей по просьбе родителей согласился взять его в ученики. Потом он узнал детали, и радость его тут же улетучилась. Талант ценен только тогда, когда идет под руку с трудолюбием — так говорила мама, и в ее правоте Лам даже не думал сомневаться, только вот терпением он никогда не отличался.
— Оттуда я тоже сбегу, — пробормотал он, кутаясь в отцовский плащ. Снова подступал сон, и теперь уже не было нужды его отгонять. Лам опустил голову отцу на грудь и закрыл глаза.
Трой не ответил. Он неторопливой рысью вел лошадь через лес, чуть улыбаясь одним уголком рта.

ID: 16485 | Автор: Too-ticky
Изменено: 26 сентября 2014 — 16:57