Истории древнего Калимдора, IV

Бен’ар и воеводы Каулемы уговорились заранее, где следует подточить опоры Тувевамбы и куда толкнуть, чтобы гигантша рухнула. Бывшие торговцы, знакомые с городом, понесли обязанности поджигателей и провели с собой помощников через подземелья, питавшие жителей водой и отводившие нечистоты. Поджигатели знали о складах материй, торфа и о красильнях, и единственной помехой оставалась неусыпная городская жизнь. Тогда Бен’ар обратилась к Атаульве с одним из секретов северной страны: пусть их луны отличались, но светили одинаково. Заклинательница чисел предложила мамбо танец, с которым она поднимется в город в сопровождении жриц, и все они оденутся и окрасятся в белое, чтобы небесным зрелищем отвлечь жителей от смертей на митанах.
Атаульве понравилось услышанное, и она пожелала учиться, заодно приказав слугам шить одежды для танца. Однако с белой краской случилась заминка: ее запасы истощились, поелику брали их от меловой скалы на западе в семи днях пути, где стало опасно из-за псоглавой нечисти. Четырнадцать дней ждать Бен’ар не могла, а Атаульва не хотела отираться белесой пылью каменоломен (“как ты смела предложить!”), поэтому северянка научила ее еще одному секрету: как выжать белейшую эссенцию из свинцовых пластин с помощью уксуса и дерева.

Пока Атаульва следила, как идут приготовления ее краски, пока Уари ни на шаг не отходила от Лахсу, пока Гуалап, омраченный видом митанов и разорителей, советовался с воинами, пока толпы отирались вокруг каулемовой ямы, пока поджигатели пробирались через стоки наружу, - Бен’ар привела остаток псоглавого воинства к Шадра’иче. Мистические силы озеленили его воды, и по приказу жрицы солдаты спустили на волны плотные, как матрац, листья великих кувшинок, а затем спрятались под ними, привязав к себе кожаные мешки с воздухом. Пробил час, подумала странница.

Гуалап и его быстроногие ящеры отступали к стенам, спасаясь от стрел, летящих в спины, но на самих стенах случился беспорядок: воины в больших количествах покидали парапеты, спускаясь в город: над пирамидами и храмами поднимались столбы дыма. В единое время случилось много вещей.
Процессия Атаульвы вышла на главную дорогу, точно стая белых духов; краска сохла на коже и раздражающе пахла, но мамбо не позволила такой малости испортить танец. Когда она увидела дым, то прокричала имя Эрзули и призвала толпу встать рядом, чтобы разделить благословение богини.
В отдалении, глухие к суете жрецы продолжали подносить души богам; уже четвертый митан из целого ствола дуба стоял в каулемовой яме, украшенный трупами. Что бы ни творилось вокруг, эти хунганы знали наверняка - жертвы отведут беду.
Гуалап несся к воротам; рядом мчался Унпоту, раненный в предплечье. Луки со стен стреляли недостаточно густо, и твари подобрались еще ближе. С маисовых полей пришла ходячая скала, сотрясающая землю, и ручьями растеклись воющие твари, идущие вслед за ней на приступ. Когда вождь ворвался в город, во взглядах, обращенных на него, застыло изумление.
Лицо Гуалапа отметила красная сыпь жребия Каулемы.
Кто-то несмело окликнул жрецов, но Гуалап бешеным рывком прижал несчастного к парапету и сбросил со стены. Вождь обвел защитников взглядом, горящим от ярости, и все на несколько мгновений позабыли о штурме и о стрелах, летевших снизу.
Сначала - Тувевамба, смерть после, - прорычал Гуалап и вернулся в бой.
Уари не видела отца. Она кидала булыжники в тварей, подошедших слишком близко, и пригибалась, когда свистели стрелы. Поспешившие на пожар воины разлучили ее с Лахсу, и тогда ияйвата, ослепленная ужасом, вжалась в стену, пока топот ног не унялся. Мгновения спустя она увидела: Лахсу лежал ничком, и из его глаза торчала стрела. Уже зная этот урок, Уари зажмурилась и приказала лоа, где бы и кем бы они ни были, воскресить павшего друга. Когда в укрепления врезалась ходячая скала, поднявшая кряжистые руки, точно желая обнять весь город, псоглавые вскарабкались по ее каменной спине, прыгнули на стену, умерли от стрел защитников и упали вниз, упростив задачу следующей волне. Так повторилось четырежды, а на пятый визжащая орава хлынула на стену, вынудив Уари спасаться бегством. Прыгая с уступов, она заметила, как Лахсу поднялся на ноги.

С зеленой водой пришли травяные духи-кувшинки, и народ на берегах поддался страху. А может, то было спасение от Шадры, ведь священная вода истекала из ее водопада? Наблюдатели поздно заметили неладное; громадные листья вдруг измялись, и на сушу полезли псоглавые.
Тувевамбу расшатывали с трех сторон.

Атаульва изнемогала от танца. Ей казалось, что богиня слышит, но не помогает. Толпа ждала, что Эрзули войдет в ауини и оградит их от врагов, но от стены пришли крики сражения, и почитателей Атаульвы сдуло как ветром. Она осталась почти одна; в голове делалось дурно, и мамбо чувствовала себя опустошенной и отравленной.
Гуалап и Унпоту громили псоглавых в нижних ярусах, но в остальных окрестах Тувевамбы с подмогой, пришедшей из реки, твари одерживали победу. Они выпускали одурманенных зельем и кровью кабанов, и звери носились по площадям, сшибая и давя все, что сшибалось и давилось.
Уари пряталась, высматривая Лахсу. Лоа вновь оживили его, но ийявата не чувствовала радости. Наконец она увидела медведя бредущим по улице, усеянной телами; торчавшая из глаза стрела мешала ему, он ревел дурным голосом и спотыкался о павших. Дочь вождя не знала, как ей быть; повсюду раздавались вопли и визг; в пыли мелькнуло искаженное от натуги и ярости лицо ее отца, отмеченное жребием. Уари хотела окликнуть его, но шайке гиен в тот же миг приглянулась легкая добыча, и Уари пустилась наутек, успев только подумать: “Не воскресят ли боги и меня, но за какую цену?” Ей не довелось узнать: что-то задержало преследователей; из-за пыли ийявата едва разглядела черный ком шерсти. Страх и мучительное любопытство, какое появляется у людей, когда смерть ходит поблизости, овладели ей. Принимая вопли боли Лахсу, как дань богам, Уари пятилась и смотрела, зачарованная очередной смертью безумствующего зверя. Он дал ей время, переломав нескольких псоглавых; дочь вождя подобрала чей-то лук; гиены оттеснили свирепого защитника к краю стены и низвергли его, упав следом от стрел ияйваты. Уари кинулась смотреть: Лахсу поднялся, ведомый безжалостной силой, и завертел головой. Как два пущенных катапультой ядра, на него налетели бешеные кабаны, оставленные без хозяев. Ийявата поразила их сверху, но клыки успели порвать брюхо медведя. Дочь вождя взяла трехдужий серп и спустилась вниз, к тишине: орда перекатилась в город, и Тувевамба затряслась.

Как кричали гиены! Умирая и побеждая, проклиная и радуясь - все одной нотой, громогласным лаем. Так думала Атаульва, бегущая от широких улиц, где восходил новый день пыли, дыма, огня и криков.
Будто пьянея от свободы, какую бог Каулема обрел в пламени, псоглавые жгли все, что могли, и пусть город был камнем, в нем оказалось достаточно масла, полотен и торфа, чтобы наполниться смрадом от края до края. Дым плыл над рынком, что был смят ураганом, парил над акведуками и площадями, струился над улицами, покрывая павших, залетал в окна разоренных домов, окутывал вершины пирамид, растекался над зелеными водами, проклятыми Шадрой, и язвил глаза и раны. Хуже того, когда отравленными водами стали тушить сады и склады, их ярость раздула пожар жарче прежнего. Жречество грозило расколоться, как скорлупа тухлого яйца Ишкипутри, и причин тому было много. Следовало поставить пятый митан, закончив праздник, но в каулемовой яме хозяйничали гиены, что срывали со столбов тела пожертвованных, мочились на них и топтали. Одни жрецы от страха потеряли связь с лоа, другие требовали принести малые митаны и закончить начатое, третьи выкрикивали священные слова и указывали, что огонь Каулемы и так пожрал четверть города. Вдруг кто-то вспомнил, что последние отмеченные жребием еще дышат; на них налетели саранчой и казнили, поправ традиции.
Всех, кроме Гуалапа, продолжавшего резать захватчиков. Унпоту давно пал со своими воинами: псоглавые всех оскопили, как когда-то праматерь оскопила их бога, и выпотрошили. Вождь отомстил, но вершить возмездие подобающим образом он не успевал. Когда часть окрестов была отбита, вернувшись под власть Гуалапа, хунганы подстерегли его дымной травой и покрыли ею всю свиту вождя.

Гуалап очнулся на собственном троне, пока его члены вязали к митану из тонкого, жалкого дубка. Так много времени было упущено, что мысли роились, давясь во рту. Все кончилось росчерком атама в суетливой, нервной руке хунгана; собравшиеся с замиранием следили, как гаснет взор вождя, и в струях бегущей к полу крови старались увидеть знаки божественной милости.
Снизу, приближаясь, граяли псоглавые.

Бен’ар подозревала, что племена лишатся разума, услышав рев огня. Несчастные твари веками терпели притеснение и тяжелое бремя родовых проклятий: Тувевамба была искусна в них настолько, что здешнее жречество поставило ей пьедестал выше, чем другим богам. Шадра плотоядно улыбалась из-под бегущих волн зеленого ручья, и Бен’ар, сокрывшись в роще над городом, рассматривала предсмертные муки столицы. Разумеется, твердыня не пала бы за ночь и один день, то Бен’ар знала и без вещих снов. Еще много храбрецов сражались за обреченные пирамиды, и пусть дым потравил сотни жителей и самих гиен, обоюдная ненависть осталась крепкой, как накипь в котле противоречий.
Уходя, Бен’ар зажимала лицо влажной тряпицей и старалась не считать мертвецов, поелику то было самой злой из всех форм магии чисел. В нижнем ярусе, притесненном трупами, ее ждала ходячая скала - и измазанная пылью и кровью девочка при серпе Перемен и черном медведе, глаза которого зеленила вязь смертельного сглаза. На мгновение жрица застыла, дивясь тому, какой могущественной оказалась месть Атаульвы, уязвившей Гуалапа тем, что нанесла удар по его дочери. Суровая сделка с Шадрой возвращала медвежонка к жизни, с каждым разом все сильнее надрывая его разум.
Бен’ар спустилась с ходячей скалы, подошла к Уари и сказала:
- Если позволишь, я заберу твоего славного зверя и дам ему покой.
Ийявата отупело кивнула и чуть позже, когда незнакомка взвалила тело Лахсу на ходячую скалу, добавила:
- Он умер, как боевой медведь. Трижды. А кто ты? А что теперь?
Бен’ар не ответила, потому что ни один бог не знал слов, которые стали бы должным утешением для ребенка, потерявшего дом.

Эпилог

Мамбо не ведала, как много дней и ночей пронеслись, пока она упивалась страданиями плоти, скрытая непожженными корзинами маиса: жрица хоть и была напугана, как зверь, но мудро избрала место своего заточения. Визг псоглавых и их хохот, похожий на плач, въелись в память Атаульве похуже Гуалаповых копий, звеневших на полотнах. Воспоминание о звоне вернуло ослабевшую женщину к жизни. Она поднялась, с отвращением и тошнотой осматривая свое тело, побеленное ядом. Заклинательница чисел… Решив, что служанка не уцелела, мамбо вышла на улицы, где уже не летели дым и пепел. Идя сквозь пронесшуюся по городу бурю, она ловила слабые звуки местами не затихшей войны, но то была возня обреченных, сражение старого руха с больной тигрицей. Незаметно взошла луна, но Атаульва не подумала об Эрзули. Луна, не умея ничего другого, все выбелила, точно прилежная прачка, купленная так дорого, что хозяйке не оставалось ничего иного, кроме как смотреть на всепоглощающую чистоту. В лунном свете мамбо шаталась по городу, как потерянная душа, не принятая жребием: Огонь Каулемы потух. Исподволь ауини стало казаться, что это и был загробный мир, а значит, ей предстояло вознестись на пирамиду вождя, преодолев тысячу ступеней, и там встретиться с праматерью.
На исходе полутысячи Атаульва упала без сил, не понимая, почему в посмертии члены продолжают гореть от усталости. Жрица хватилась за голову, давя боль и тошноту: виды разрушенного города плыли перед глазами, и бессовестная луна выписывала холодным светом каждую разбитую грань и каждый оскверненный труп.
Вполне могло быть, что следующую вечность Атаульва провела на ступенях, видя серые рассветы и огненные закаты. Сил в ней оставалось ровно на последнюю полутысячу ступеней. Ветра не было, и проклятый звон копий, врезанных в сиреневые полотна, не тревожил слух; Атаульва впервые со дня битвы поблагодарила богов. Копья издали казались отяжелевшими. Так и было: пестрые головы хунганов смотрели с наверший, кто куда, и пол храма покрывали тела. Стоял митан, поддерживаемый троном, и на нем, подняв руки, привязанные к верху столба, висел Гуалап. Он был почти таким же белым, как крашеная Атаульва, и от подбородка вождя, поросшего густой спутанной бородой, тянулась полоса крови, застывшая лужей у перепачканных стоп. Атаульва села на трон, обняла ноги Гуалапа, прикоснулась к ним лбом и заснула.

ID: 15538 | Автор: Toorkin Tyr
Изменено: 1 ноября 2018 — 4:34

Комментарии (4)

Воздержитесь от публикации бессмысленных комментариев и ведения разговоров не по теме. Не забывайте, что вы находитесь на ролевом проекте, где больше всего ценятся литературность и грамотность.
1 ноября 2018 — 18:59 Toorkin Tyr

доне.не прошло и пяти лет)

26 ноября 2018 — 16:13 Имперская Тушка Ferundal

Я прочел.

В общем и целом - понравилось. Но на мой плебейский вкус слишком перегружено "красочными описаниями". В начале из-за них было трудно читать, ближе к концу мозг просто стал их пропускать на автомате.

Сюжет тоже понравился. Люблю я эти savage мотивчики что у троллей, что у ночных эльфов. С духами покровителями, оргиями и кровавыми ритуалами.

Однако вмешательство ночной эльфийки в происходящие события кажется мне... Фантастичным, даже для фантастики. Сдалась ли она в рабство добровольно или так получилось - слишком велик был шанс остаться навсегда в чьем-то гареме или закончить свою жизнь на жертвенных кольях.

Да и само падение города-империи, как по мне, могло быть более логичным. Мотив "мирная сытая жизнь делает ослабляют сильных, лишения и испытания закаляют слабых" сделал бы произошедшее более естественным.

27 ноября 2018 — 2:25 Toorkin Tyr

все истории как бы рп-сказки самой жрицы Бен'эр, там много фантастики и вымысла, божественных предсказаний и героических действий.
Ну ты имей в виду, что речь идет о событиях, когда расы эльфов как таковой еще не оформилось - были наследыши темных троллей, помнящие предков. Так что эльфийка в целом уместна ровно настолько же, насколько уместна любая другая раса калимдора, будь то тортоллан, земельник, пандарен и прочие. Все живут на одном материке.

7 декабря 2018 — 16:59 Суровый пончик Zildjinn

Прочитал вот так:

все истории как бы рп-сказки самой жрицы Бэнр

Невольно задумался, пока пауки за моей спиной выплетали свой замысловатый узор...