Истории древнего Калимдора, IV

Бен’ар полудремала на плече ходячей скалы. Скала, несмотря на грозный вид и нахмуренные брови-булыжники, обладала сердцем из золотого самородка и кротким нравом речной гальки. Она плавно скользила через пущу, не тревожа покой наездницы, и рассыпалась в бесконечных извинениях, поелику природа вокруг жаловалась на тяжелую ее поступь, повинную в крушении одной или двух муравьиных империй и безумствах певчих птиц, разбуженных раньше срока и оттого дурноголосых.
Но вереница пеплошкурых гиен, провожавших ходячую скалу и ее женщину, не обращала на все это внимания. Приоткрыв глаза, Бен’ар поведала проводникам о своем сне. В нем звезды взирали на город-ковер осуждающе и гневливо. Это очень порадовало псоглавых, заголосивших на свой тявкающий лад. Один из них, полуухий беляк с краденым аманийским мечом, сказал:
- Шаманы не вплели гибельную траву в шерсть того медведя, какой от него прок? Враг посмеется над нами.
Бен’ар опустила серебряный взгляд вниз, на макушки тварей, и заметила, что своими подозрениями мамбо уже создала самое могучее проклятие, превосходящее силой всякого шамана.
Странница задумчиво постучала пальцем по мшистой голове ходячей скалы, гадая, какими еще удивительными приключениями одарит ее судьба и как много впереди нелепо звучащих планов, пришедших ей во снах. Последний из них вел прямо в пасть ящерицы василиск, от чьего взгляда у смертных поникали головы, и имя тому василиску было Тувевамба. Пока расстилался каменный ковер Тувевамбы, древней царицы джунглей, не могло вестись и речи о переменах, вызревавших в душе Бен’ар, и Бен’ар знала, что не смирится с чем-либо, кроме победы.
Связаться уговором с потомками Каулемы, визжащего бога-собаки, было решением дерзким и ненадежным, ведь псоглавые после смерти владыки страдали скудоумием и короткой памятью, отчего Бен’ар приходилось напоминать им, что она не пища, а средство от заклятого врага. Ходя меж племен, живших рассеянно, жрица луноликой богини собирала знания; так ей открылось, что крикливый бог умер на дне самой глубокой ямы Тувевамбы, куда его бросили оскопленным, обезглавленным и изнасилованным, а затем вовлекли в огонь, и пламя, пожравшее тело Каулемы, было жидким, смердящим и визжало, как живое. Но бог был могуч, а пламя - его гневом. Оно въелось в дно ямы, неся божественную душу, и прожгло путь в недра, сотворив тем самым темное логовище - загробный мир для недостойных детей Каулемы.
В другой раз, сидя на меловой скале, священной для всех псоглавых, и слушая собрание племен, Бен’ар вкусила предложенное ей мясо пленника - пойманного охотника из Тувевамбы, - и тем закрепила уговор. На утро ей привиделся новый сон, и в нем она узрела загробный мир Каулемы.
Там царила глубокая, безжалостная ночь, ненавидящая краски дня и стирающая любой цвет, кроме черного и серого, что попадал туда. Вход в мир стягивали паучьи сети, которые к тому же оплетали идола с невиданных размеров мужским естеством. Идол мочился кровью, натекшей целым озером, и каждую ночь к озеру подходил ящер василиск с круглыми ониксовыми глазами и слизывал кровь.
...Проснулась Бен’ар поздним днем от собачьей ругани: твари шумно бросали жребий, решая, кто пойдет воровать яйца Ишкипутри. Узнав от них, что имя Ишкипутри носил самый великий в Фераласе ящер василиск, от ониксового взгляда которого поникали головы, Бен’ар захотела тянуть жребий наравне с остальными.
Обыграть удачу - несложное дело.

Жрицу луноликой богини провожали до гнезда василиска, смеясь над ее безрассудством и робея перед ним; гнездо занимало дельту ручья, падающего из-за стены Тувевамбы через зловонную каменную трубу, откуда течение приносило нечистоты. Ишкипутри считался младшим божком и любил умягчать свое гнездо помоями. В его яйцах, верили, скрывалась сила и дар обращать врагов в камень, и нес их Ишкипутри сам, поелику пожрал всех самок в окрестности, сделавшись и отцом, и матерью. Детей он тоже съедал ради собственного бессмертия.
У порога владений псоглавые оставили Бен’ар. Она ступила на топкие кочки в дурных желтых водах. Едкий пар от нагретых солнцем волн щекотал ноздри, а белесая, похожая на груду отмершей кожи пена норовила испачкать подошвы. Одни боги знают, чем бы закончилась эта история, не будь у жрицы серпа Перемен - трехдужного орудия из магического дерева, - которым она огрела ожившую вдруг кучу мусора, что оказалась самим Ишкипутри, ублажавшим себя ванной из горячих нечистот. Василиск разбушевался и погнался за воровкой; Бен’ар знала, что нельзя глядеть в ониксовые глаза, и заманивала его в западню, вырытую псоглавыми накануне. Но скользкие берега вонючего ручья были коварны! Жрица оступалась не раз и не два, и злой Ишкипутри догонял ее, оставляя позади борозду, выглаженную его брюхом.
Он настиг Бен’ар, когда та по щиколотки увязла в грязи. Пасть василиска раскрылась, как зев пещеры, ведшей в загробный мир Каулемы, но жрица замахнулась серпом, и серп встал поперек пасти. Ящер замешкался, соображая, как проглотить добычу, и Бен’ар успела перейти на другой берег ручья, где кончались владения Ишкипутри. Истязаемый колючим серпом, застрявшим во рту, он уполз обратно.
Бен’ар лишилась великого орудия своей богини, но не была ли потеря знаком перемен?

Уари хотелось в лес. Она сидела на каменной трубе в нижнем ярусе Тувевамбы, слушала шум падающей воды, ловила москитов и плевала в грязные волны. Лахсу лежал рядом и разевал рот на мошкару. Слуги ийяваты сделали для него красивый ошейник и вымыли шерсть цветочной водой.
Раз ты боевой медведь, то должен выйти со мной на битву, - заговорила Уари, меряя прищуренным взглядом зловонную дельту Ишкипутри. - Мы с тобой изловим василиска, жрущего маленьких ящериц! Смотри, что я принесла с собой.
Уари выудила из мешка латунный диск, натертый до зеркального блеска, и поднесла его к носу Лахсу.
- Ишкипутри обомлеет, увидев свое отражение, и ты повалишь его на спину, а я порежу брюхо. Идем!
Звенела полуденная жара, заунывно стонал Лахсу, и Уари сердилась на него, перебрасывая из руки в руку нож, стянутый из кухонь. Они нашли грозного Ишкипутри неподвижно лежащим на берегу; из приоткрытой пасти капала кровь на грязно-желтую речную пену, а ониксовый взгляд был помутнен. Чья рука сразила великого василиска? Уари не ведала, а потому присвоила победу себе и вернулась домой, рассказав охотникам, в том числе Унпоту, любимцу Огоуна, о своем свершении.
Атаульва узнала о деянии ийяваты и пожелала испросить прощения у духа Ишкипутри, чтобы тот не держал зла на убийцу; Уари цокала языком и дразнилась.
- Он дышит, - заметила мамбо, ощупывая желтый живот василиска, внесенного в кладовые при кухнях Гуалапа.
- Дай послушаю! - не поверила Уари.
- И его брюхо где-то твердо, а где-то мягко, словно он проглотил…
- Да, я швырнула ему в пасть корягу, и грозный Ишкипутри подавился.
- Я велю разделать его и зажарить на пир перед Огнями, - заключила Атаульва.

Близились Огни Каулемы - день, во многих сферах определявший Тувевамбу. В хунфорах стало тесно от толп молящихся жителей. Все обращались к духам с просьбами. Накануне Огней Каулемы просили об удаче: никто не горел желанием пожертвовать душой ради процветания города и богов. Этого особенно не желали служители лоа, ведь жребий не обходил стороной ни раба, ни вождя. Великие воины, хунганы и мамбо стремились оградить себя от злого рока, и вышло, что во время священных Огней Каулемы плодилось так много обмана, подкупов и угроз, что всякий темный дух, покровительствующий лжи, в дни Огней охотно являлся на зов даже самого неумелого бокора.
Атаульва малодушно размышляла о том, что сердце черного медведя, желанное для Шадры, могло бы подарить ей магическую защиту от злого рока, но несносная ийявата привязалась к зверю, и ауини оставила попытки умертвить его. Вместо этого она рассудила, что должна показать всем, сколь полезна для города, и устроила священное ложе Эрзули на террасе своего дома, где послушные ей жрецы и жрицы ритуально совокуплялись со всеми, кто приходил в святилище, тем самым показывая лоа, наблюдавшим с гор, как велика их страсть и желание жить. Искусная уловка прославила хунфор Атаульвы, и Гуалап пожаловал в него, чтобы воздать почести Эрзули и заодно воспользоваться верховной ее служительницей. Настал черед ауини отказать вождю. Чтобы смягчить урон, Атаульва предложила двух жриц вместо себя; Гуалап отверг их и вернулся в пирамиду.
По всему городу украшались храмы, а жертвенного мяса становилось так много, что Огни Каулемы были взаправду любимейшим праздником нищих, которых приглашали в дома, чтобы разделить трапезу. Рабам самого низкого положения, наоборот, не нравилось: их жертвовали каждому мало-мальски важному богу с расчетом на то, что лоа насытятся кровью и забудут о жребии. Несмотря на принятые меры, боги не забыли ни разу, но невольники продолжали умирать на алтарях. Случалось, что человек, напуганный предвестием гибели, резал свое лицо, желая сойти за другое существо; однажды безумец срезал панцирь священной черепахи, любимицы Торги, чтобы притвориться ею и спастись от жребия, за что был намертво присоединен к тому панцирю; его ноги укоротили по колено, чтобы углубить сходство с черепахой, и заперли в священном пруду Торги. Что ж, безумец и правда спасся от жребия.

Атаульва отправилась на рынок, желая купить рабыню: служанок не хватало с тех пор, как ложе Эрзули стало принимать полсотни гостей еженощно. К тому же было истоптано и замарано так много покрывал, что ауини купила и прачку, дабы не портить руки своих жриц грязной работой.
Гуляя вдоль навесов и разглядывая рабов, она трогала их и обоняла, определяла болезни и пригодность, как вдруг увидела псоглавых торговцев, приведших женщину из северных лесов. Такие были редкостью; ходили слухи об их бесполезности в качестве рабов, непокорности, воинственности и порочном знании, сокрытом в серебряных глазах. Ауини сосредоточенно ощупывала белое, как камень, тело невольницы, наматывала на палец ее сизые волосы и вглядывалась в сверкающие глаза. Северянка заговорила с ней на ломаном зандали:
Я знаю числа и умею писать, мне известна история и секреты Источника молодости. Возьми меня к себе в услужение, чтобы я умножила твое могущество.
Так Атаульва повстречала Бен’ар.

Странница-северянка обрела новый дом в погребе хунфора Атаульвы, где среди сосудов с благовониями и рулонов ритуальных циновок она принялась вести хозяйство ауини. Атаульва была щедра до расточительности и слабо верила в магию чисел и букв, считая чувственную сферу бытия важнее, на что Бен’ар возражала ей, приводя в пример старых хунганов-счетоводов. Боги любят сделки, а сделки - это знаки, говорила северянка, и ауини ругала ее за склочность.
Однако дела мамбо пошли в гору: она обзавелась дюжиной слуг, которые, еще будучи свободными горожанами, не отдали взятое в долг, так как знали, что ауини не умела считать.
Атаульва любила одевать свою новую прислужницу в белое, говоря, что цвета Эрзули той к лицу, ведь богиня была не только страстью, но холодной расчетливой луной, чьи мистические измерения определили порядок приливов и отливов. От Атаульвы Бен’ар узнала, как противен и желанен ей Гуалап; она бы с гордостью родила ему наследника, не будь он так чванлив и одержим единообладанием.
Поверяя служанке свои тайны, мамбо раскрывала перед ней знания, полезные для дела Бен’ар, которая ни на миг не забыла, ради чего стала рабыней.
Однажды Атаульва взяла ее на рынок, чтобы поразить торговцев точностью ведения дел; они шли мимо пальмовых садов, где на уступе стоял идол, более всего напоминавший мужской детородный орган не свойственной смертным величины; идол был грязен и облуплен настолько, что Бен’ар не могла решить, деревянный он или каменный. Под ним сидел жрец с задранным эшем и с видом великого телесного напряжения. Когда ритуальное испражнение завершилось, жрец взял пальмовую ветвь и принялся хлестать ею идола, браня его.
- Что я вижу, мамбо? - вопросила Бен’ар, и Атаульва рассказала, как с давних пор Тувевамба хранит естество оскопленного Каулемы, выставив его на всеобщее осмеяние и поношение с тем, чтобы властью проклятий сдержать плодовитость псоглавых, известных своей похотью.

Близился роковой день Огней Каулемы; украшения на храмах увядали, согласно обычаю, и предвещали смерть; у алтарей перестали жарить мясо, и умерщвленных рабов сняли с шестов, где они висели пред оком лоа несколько дней и ночей. Тела их отдали нищим и зверью, помянув Ишкипутри, чье брюхо обычно трещало в эту пору от гор плоти: трупы часто выбрасывали в зловонную дельту, где ими лакомился василиск. Справедливым было и то, что брюхо Ишкипутри трещало в данный момент не менее громко, но не от обжорства, а от ножей кухарок, разделывающих смрадную тушу для пира.
Уари крутилась поблизости, развеселенная трупной вонью, не заглушаемой никакими приправами, и была удивлена находкой, извлеченной из чрева Ишкипутри. Трехдужный серп представился ей магической сущностью василиска, его даром ийявате, и Уари приказала отмыть его и принести ей.
Вооруженная таинственной реликвией, покрытой символами духов, Уари таскала за собой Лахсу, разя невидимых врагов. Одной безлунной ночью она вновь ускользнула от служанок, охранявших ее покой, и юркой ящерицей прошмыгнула в город, ни мало не тревожась об опасностях улиц. Гуляя по ним, дочь вождя пряталась от случайных прохожих, воображая, будто они стражи царя, в чьи владения вторглась Уари-лазутчица, пока не увидела тень, замотанную в хламиду. Тень отделилась от идола Каулемы, и несколько мгновений спустя божественные чресла охватило пламя. От удивления ийявата едва не забыла о фигуре в обмотках, что почти скрылась за углом, и погналась следом. Долгой была погоня, и Уари выдохлась, не преуспев. Она осмотрелась, увидев невдалеке хунфор Атаульвы, сияющий жаркими огнями, и поспешила доложить обо всем отцу.
В спальной зале Гуалапа, в прямоугольному пруду, украшенном малахитом, плавал священный змей Дамбаллы. Гуалап стоял у воды, раздетый догола, и размышлял. Он редко видел дочь, но сегодня, когда она рассерженной пантерой прорвалась через стражу, он испытал отцовскую гордость. И напряжение, пока Уари рассказывала, где скрылась таинственная тень, спалившая идол Каулемы. Атаульва, разумеется, сожгла его чужими руками, а все псоглавые торговцы, несомненно соучастные, исчезли из города. Они поспешат разнести весть по всему лесу, по всем племенам, провоют, что последний ошметок их бога, заточенный в Тувевамбе, наконец освободился в пламени!
Вождь вошел в воду; змей прильнул к нему, их мысли слились в едином разуме, кольца змея стали кольцами Гуалапа, а ноги Гуалапа - ногами змея. Завершив ритуал, он дождался предрассветной мглы, чтобы одеться простолюдином и выйти в город.
Цветы наполняли благоуханием хунфор Атаульвы; на террасе спали нищие: жрица редко прогоняла просителей. Жертвенные сосуды у дверей ее жилища всегда были полны подношениями, распределенными новым счетоводом.
Гуалап вошел в заросли близ террасы, а вышел из них не собой, но питоном, заползшим в приоткрытую дверь хунфора.
Хозяйка безмятежно спала. Змей прильнул к ней, обвился вокруг тела кольцами и, нашептывая заклинания, лишил Атаульву воли. Затем Гуалап овладел ею. Утром ауини проснулась. Перед пробуждением ей снилось, что ночью пришел искусный хунган в облике могучего змея и соединился с ней. Но Атаульва поняла, что сон был явью, когда ощутила боль во всем теле и увидела отворенную дверь спальни.
Ярость поднялась в душе Атаульвы едким густым дымом. Ауини рухнула на постель, уязвленная тем, что ее, одну из честнейших женщин города, взяли подлым обманом. Атаульва бесцельно мяла богатые покрывала, оскверненные Гуалапом, и думала о том, каким низким было деяние вождя. Разметав в гневе простыни, она случайно прикоснулась запястьем к чему-то гладкому и холодному. То был лоскут змеиной кожи.
В мгновение ока Атаульва придумала месть Гуалапу.

Бен’ар покинула Тувевамбу через сады, отпросившись у хозяйки по важным счетным делам: она собиралась убедить Унпоту, любимца Огоуна, и его жену в том, что за сиреневые перья гиппогрифа охотник требует слишком много, ведь крылатое создание может расстаться с ними мирно, если быть терпеливым. Атаульва смеялась над Бен’ар, говоря, что Унпоту, любимец Огоуна, прогонит дерзкую рабыню, но северянка просила у нее три дня. Если боги пошлют неудачу, говорила Бен’ар, то она сама принесет перья для мамбо в эти три дня. Помня о пелерине, Атаульве согласилась.

В лесу жрицу луноликой богини ждали псоглавые, что продали ее в Тувевамбе; утром прошлого дня они бежали из города, предупрежденные северянкой о неизбежной каре. Теперь жрицу пришли слушать разные племена. Все чувствовали небывалое воодушевление, ибо проклятие, постигшее их бога-отца, сгорело.

Кусая пальцы, ауини томилась одиночеством и злостью. Она отчего-то думала, что ее рабыня, заклинательница чисел, сумеет принять здравое решение, но Бен’ар не было рядом, и Атаульва сделала то, что делала всегда: поступила по сердцу.
Атаульва вверила свою беду воде - рассказала обо всем паучьему водопаду Шадра’иче, что шумел в густой чаще на одном из диких склонов Тувевамбы. С собой оскорбленная ауини принесла куклу, сплетенную из речных трав и Гуалаповой кожи, и утопила ее в поющих струях. Затем Атаульва обратилась к Шадре со всей страстью. Поверила, что Паучиха услышит, потому как Эрзули слышала. Кончив заклинание, женщина выпила несмертельного яда, легла на берегу и, убаюканная водой, забылась. Необычные вещи приснились Атаульве. Она увидела Тувевамбу.
Великую, как и построенный ею город. Мать племени явилась ауини, и Атаульва принялась смотреть, как родоначальница склонилась над дюжим телом Псоглавого бога. Тувевамба взяла массивный серп и отсекла им громадную собачью голову без старания, начисто, одним движением. Кровь у павшего бога была красной, как у смертных. Праматерь сказала: “Я лишаю псоглавых их разума, чтобы они вновь стали животными”. Затем взяла нож, оскопила мертвого бога и, высоко подняв кровоточащий ошметок, крикнула под рев соратников: “Семя его потомков станет слабым. Я обрекаю их всех на вымирание!” Наконец Тувевамба извлекла из вражьей груди сердце и сказала: “Я вырываю из них любовь, и щенки Каулемы будут сыты лишь ненавистью”.
Так мать племени прокляла псоглавых. Она покинула сон Атаульвы, и обезображенное тело Каулемы поволокли к костру, и в костре бог стал прахом. Прах растащили побитые гиены, оставшиеся без покровителя. Их злобный вой прорезал ночь. Спящая Атаульва восхитилась праматерью. Проклятие Тувевамбы и правда сбылось: псоглавые жили как звери, и ненависть владела ими.
Наутро Атаульва помнила сон. “Шадра, - думала она, - показала мне расчленение Каулемы не просто так. Я лишу Гуалапа разума, окружив тем, что вызывает тревоги и сомнения. Я сделаю его бесплодным, призвав себе в помощь Эрзули. Я отниму его любовь…” Атаульва не знала, что Гуалап любил больше, чем власть.
Она поклялась узнать.

На исходе третьего дня Бен’ар вернулась в хунфор, найдя хозяйку в холодном расположении духа, что было ей несвойственно. Она списала все на Огонь Каулемы, ибо с закатом солнца души начнут возноситься по митану, дороге богов, в царство лоа, и лоа продлят благословение Тувевамбы. Бен’ар собиралась пойти смотреть (по роду своему она не могла быть жертвой, поелику только души горожан имели цену), но Атаульва с жаром окликнула ее:
- Я приму родство с Гуалапом. Я перестану быть ауини, а сделаюсь царицей подле него.
Северянка поклонилась и безмолвно вышла. План Бен’ар, старое как мир разделяй и властвуй, рушился.
Безучастно глядя поверх плечей рабов, как к митану вели первых обреченных, жрица луноликой богини тщетно разгадывала свои сны, будто считала запутанные расходы Атаульвы, пока не вспомнила о Шадре. Паучиха, мать яда, сети хитрости - не эта ли богиня оплела паутиной ворота в мир Каулемы? Охваченная дрожью, Бен’ар выскользнула из толпы и поспешила на поиски святилища Шадры, не слыша рева за спиной, что провожал душу первого убитого во славу Тувевамбы.
Скоро, она чувствовала, будет много душ.

Уари и Гуалап наблюдали за жертвоприношениями с другой стороны, глядя вершинами пирамид. Под ними, на уступах, стояло жречество, еще ниже - знать и воины, облепившие первый ярус. Тысячи глаз смотрели на дно ямы, в нору, ведущую в загробный мир Каулемы, откуда возносился великий столб митан, и на столбе висели жертвы с перерезанным горлом. Убитых становилось все больше, и церемонии потребовались рабы с лестницами, чтобы устлать дорогу богов телами.
Завтра вобьют новый столб, и череда смертей продолжится. Уари отвернулась. Ей наскучило, она отпустила руку отца, чтобы уйти, и этот ничего не значащий жест перевернул вверх дном мысли Атаульвы, исподтишка наблюдавшей за Гуалапом.
Вождь любил дочь, и теперь ауини с наслаждением осознала, как положить конец своему позору.

Бен’ар плутала по Тувевамбе до наступления темноты, спрашивая дорогу к храму Шадры, и наконец отыскала посвященный паучихе водопад. Она оказалась там не одна. У поющей воды стояла Атаульва, удивившаяся тому, что видит здесь свою рабыню.
- Я искала заповедное место, чтобы смыть с себя увиденное, - солгала одна жрица другой.
- Тогда помоги мне священнодействовать, заклинательница чисел, - повелела Атаульва, беря ее за руки.
Они обе испили несмертельного яда, и Бен’ар, припадая на траву от слабости, разлившейся по жилам, подумала: “Я пришла ради сделки”, а мыслью ауини было: “Залечи мои раны, мать”.
Жрице луноликой богини снился сон, но в нем она понимала, что спит, и чувствовала, как возносится над Тувевамбой или, наоборот, тонет под ней: яд творил странное с разумом. Бен’ар вызвала в памяти сон о ночи, идоле в паутине и василиске, лижущем кровь, и тогда явилась Шадра, способная видеть душу с восьми разных сторон. Семь из них она отвергла, узрев в Бен’ар враждебную ей силу, но восьмая привлекла паучиху.
“Я совершу то, о чем ты просишь меня, но с условием, что никогда твоя рука не коснется серпа, которым ты прокладываешь митан для своей богини”.
Числа не лгали, сделка сулила быть почти невозможной, но Бен’ар скрепила ее согласием.
Женщины проснулись на влажной траве, замерзшие в утреннем тумане. Атаульве не терпелось выговориться. Ауини поняла, что проклятие Шадры сбывается. Гуалап уже окружен сомнениями, ибо боится, что Огонь Каулемы коснется его или Уари; что семя, которым он одарил мамбо, холодно и мертво; что любовь, оставшаяся в его жизни, испытает каулемовы муки. Тогда горе покалечит его дух, но придет Атаульва и утешит Гуалапа, возьмет его тело и душу и станет царицей. Слушая хозяйку вполуха, Бен’ар вспомнила о маленьком черном медведе.

Уари и Лахсу играли в доме ее отца. Девчонка рычала, подражая зверю, и заключала его в крепкие объятья. Лахсу ревел ей в ухо, когда Уари делала больно. Она фыркала и отпускала. Уходила в угол, не освещенный солнцем, и смотрела на любимца. Лахсу, оставленный один в луже жаркого света, сперва резвился, свободный от приставучей хозяйки. А потом замирал, и в его бурых глазах появлялась грусть. Он бросал игру и тянулся к Уари. Та камнем лежала в углу, не отзываясь. Равнодушие пугало Лахсу, он поднимался и смотрел на нее по-умному, вопросительно. Но Уари была истуканом, покрытым тенью. Косолапый тогда шел к ней, садился в ногах и ждал грубой ласки, по которой уже успел затосковать. А Уари, дочь тень-копья, была безмолвна. Медвежонок начинал реветь, и ийявата в его зверином голосе слышала плач. Она ждала его, как доказательство преданности.
- Я тебе сестра, - оживала Уари, сбрасывая оцепенение. Лахсу замолкал, и игра продолжалась.
Пожалуй, не было в великой пирамиде других столь же беззаботных душ, как дочь вождя и ее медведь; залы и террасы опустели, и Уари повела своего друга к висячим мостам, где гулял пророчествующий ветер и кричали попугаи. Показывая медвежонку, как надо ходить на руках, Уари вопила по-обезьяньи и кружилась над пропастью. Лахсу преодолевал страх высоты и шел к хозяйке, с каждым шагов распаляя ее восторг. Радость не успела исчезнуть с лица ийяваты, когда медвежонок оступился и заграял, падая; что-то лопнуло внутри несносной дочери вождя, когда она услышала стук о камни.
Утром вбивали новый митан, а немая Уари лежала возле тела Лахсу, чувствуя себя старой, как сам город. Всю ночь и весь день она взывала к душе друга, убеждая богов, что звери не проходят жеребьевку, что Лахсу еще не успел стать боевым медведем и что он должен умереть в битве рядом с его повелительницей.
К ночи, когда Лахсу открыл глаза и чихнул, ийявата завопила от радости, наперебой благодаря всех богов, которых еще недавно поносила. Ей не терпелось продолжить играть подальше от проклятых висячих мостов. Ни роковые огни, ни даже весть о том, что за маисовыми полями и болотными наделами, где разводили птиц и собирали торф, сбиваются в кучи псоглавые, учуявшие дым, - ничто не отвлекало Уари от игры с ее медведем; ияйвате казалось, что он сразу погибнет, стоит ей отвернуться хоть на мгновение.
Вместе они пришли к зловонной трубе, где совсем недавно дочь вождя мечтала, как будет сражен Ишкипутри. Пахло дымом. Маисовые поля опустели, охотники вернулись домой, потому как вся дичь была распугана, и на торфяных сушильнях хозяйничал враг. Воины вышли на стены, однако псоглавые племена стояли дальше, чем била стрела. Впрочем, их достали орудием, мечущим копья с насаженными на них мешками дымной травы; это не помогло.
Тогда воины потребовали от вождя, чтобы тот выступил из города и рассеял гиен; хунганы поддакивали, замечая, что вдоль владений нужно поставить митаны для псоглавых: так гнев лоа устрашит наглецов. Но Гуалап говорил: вы все глупцы. Твари держались кучными группами, а не ордой, что выдало их готовность резво отступить; к тому же, при них были плетеные навесы, кроющие от стрел. Тогда встревали дельцы, причитавшие, что бездействие погубит посевы и промыслы, - чем город станет кормиться в следующую луну? Гуалап знал о запасах богатой Тувевамбы, но опустошать амбары из-за тварей, обнаглевших настолько, что загнали за стены самого вождя? Положение Гуалапа стало скользким, как окропленный кровью трон в день его восхождения к власти.
Решили выехать на быстроногих ящерах и прижать гиен с двух сторон. Гуалап оказался прав: псоглавые тотчас побежали, но хоть и были быстры, уступали в скорости наездникам, и над полями разнесся собачий вой. Два отряда (один вел Унпоту, другой возглавлял Гуалап) прорезали врагов, идя навстречу, чтобы слиться и ударить в спины бегущих. Псоглавых полегло множество, но вождь заметил, что тварей оттеснили туда, где за хибарами и сараями, деревьями и холмами таились лучники; был дан приказ отступать, и теперь уже воины стали падать с ящеров, пронзенные стрелами.
Он не справляется, - замечали наблюдающие со стен, своими словами укрепляя неодобрение, возникшее к вождю.
Атаульва была там и слышала.
Кто говорит? Тот, кто остался смотреть, как вождь рискует собой и лучшими из воинов, пока посредственные стоят и ждут?
Никто не стал с ней спорить, а Уари украдкой взглянула на ауини и отметила, что мамбо, в сущности, достойна отца.
Мысли всех и каждого прервали крики и поднявшийся сзади дым. Пока вождь отгонял орду от стен, ее шайки просочились в столицу.

ID: 15538 | Автор: Toorkin Tyr
Изменено: 1 ноября 2018 — 4:34

Комментарии (4)

Воздержитесь от публикации бессмысленных комментариев и ведения разговоров не по теме. Не забывайте, что вы находитесь на ролевом проекте, где больше всего ценятся литературность и грамотность.
1 ноября 2018 — 18:59 Toorkin Tyr

доне.не прошло и пяти лет)

26 ноября 2018 — 16:13 Имперская Тушка Ferundal

Я прочел.

В общем и целом - понравилось. Но на мой плебейский вкус слишком перегружено "красочными описаниями". В начале из-за них было трудно читать, ближе к концу мозг просто стал их пропускать на автомате.

Сюжет тоже понравился. Люблю я эти savage мотивчики что у троллей, что у ночных эльфов. С духами покровителями, оргиями и кровавыми ритуалами.

Однако вмешательство ночной эльфийки в происходящие события кажется мне... Фантастичным, даже для фантастики. Сдалась ли она в рабство добровольно или так получилось - слишком велик был шанс остаться навсегда в чьем-то гареме или закончить свою жизнь на жертвенных кольях.

Да и само падение города-империи, как по мне, могло быть более логичным. Мотив "мирная сытая жизнь делает ослабляют сильных, лишения и испытания закаляют слабых" сделал бы произошедшее более естественным.

27 ноября 2018 — 2:25 Toorkin Tyr

все истории как бы рп-сказки самой жрицы Бен'эр, там много фантастики и вымысла, божественных предсказаний и героических действий.
Ну ты имей в виду, что речь идет о событиях, когда расы эльфов как таковой еще не оформилось - были наследыши темных троллей, помнящие предков. Так что эльфийка в целом уместна ровно настолько же, насколько уместна любая другая раса калимдора, будь то тортоллан, земельник, пандарен и прочие. Все живут на одном материке.

7 декабря 2018 — 16:59 Суровый пончик Zildjinn

Прочитал вот так:

все истории как бы рп-сказки самой жрицы Бэнр

Невольно задумался, пока пауки за моей спиной выплетали свой замысловатый узор...