Истории древнего Калимдора, IV

Богиня войны

Герои повествования:
Древний исчезнувший город Тувевамба
Ауини Атаульва
Вождь Гуалап
Дочь вождя Уари
Бен’ар Фалескирская (та самая)
Медвежонок Лахсу
Мать пауков Шадра
Псоглавый бог Каулема
Жители Тувевамбы
И гноллы

“Боги любят маленьких детей, - сказала юная Уари. - У них самые чистые души и самая бурная кровь. А еще они ничего не понимают и их легко убить. Дети не кричат проклятия с алтарей”.
Уари ударили полотняным жгутом по голой спине: молчи. От побоев, которые устраивала ей свора жрецов, у озорницы не сходила красная полоса с шеи. Девчонку упрекали в дурных разговорах и верили, что ее речью владеет злоязыкий дух. Уари криво смеялась над глупыми жрецами, но втайне надеялась, что они правы.
Ей было десять лет от роду, однако дерзкая Уари считала себя равной старому хунгану. Однажды она победила прославленного охотника Унпоту, любимца Огоуна, в бою; тогда она узнала о том, как слаб мужчина, если бить его ниже живота. Посрамив охотника, Уари услышала много хвалебных слов: ее коварный удар приняли за знак одобрения Дамбаллы. Остроязыкой девчонке пророчили стать великой мамбо.
Вождь Гуалап, тень-копье Тувевамбы, считал ее своей дочерью, ийяватой, и лишь его слово было ей законом. Глядя на могучего отца, чьи бивни могли бы вспороть небо, пожелай он того, Уари гордилась родством. Когда боги научили ее мыслить, озорница играла у ног Гуалапа, пока тот сидел на троне из костей и ветвей. Она представляла, что его ноги - это стволы фераласских дубов, и взбиралась по ним с ловкостью обезьяны. Иные дети так не могли.
Гуалап был холоден к дочери, но позволял наложницам лелеять ее. Приглядывая, как растет дитя, он опускал взор вниз, на другую сторону города.
Туда, где поднимался из грязи кумир рабов, должников и других ничтожеств - священная ауини Атаульва.

Прославленная Атаульва ждала полную луну. Она стояла перед окном, глядя, как дома бедняков исчезают в сгущающихся сумерках. Ее ученицы натирали лицо Атаульвы желтой землей, красили ей губы кармином, а волосы басмой, завершая приготовления.
На террасе ее дома-храма Атаульву встречали возгласами радости и почитания: избранница Эрзули не томила ожиданием своих детей. Атаульва купалась в обожании толпы, окружавшей ее. Она дарила взгляды слугам и рабам, детям и старикам, ремесленникам и торговцам и не ощущала брезгливости, когда их руки касались ее одежд. Она замечала, что гордые воины и волхвы стоят поодаль и ждут, когда чернь насытится вниманием священной ауини.
Они будут ждать неподобающе долго, потому что так решила Атаульва.
Минул час, и толпа разошлась. Жертвенные корзины у порога храма наполнились цветами, пряностями и благовониями, как того желала Эрзули. Слетелась скупая знать: жены хунганов, пришедшие скалить зубы над тем, как далека обитель Эрзули от пирамид Тувевамбы; свирепые воительницы, явившиеся показать истинную красоту аманийских дочерей… Их презрению Атаульва отвечала поклонами, и недруги уходили, обезоруженные, оставляя ее одну.
- Это правда, что перья на твоей пелерине вырваны у гиппогрифа? - громко спросили из темноты.
Ауини обернулась на голос и увидела юную гостью, сидевшую на террасе храма.
- Что дочь Гуалапа потеряла в низине? Подойди, и я подарю тебе священный цветок.
Уари так и поступила. Она, вздернув острый подбородок, внимательно смотрела на соперницу отца. Атаульва протянула ей цветок.
- Я хочу померить твою пелерину. Унпоту рассказывал, что пернатая тварь едва не убила его, когда он боролся с ней.
Атаульва исполнила ее просьбу, не заметив, как Уари проглотила подарок.
- Красиво, - девчонка ощупала ткань, расшитую сиреневыми перьями. - И глупо.
Уари ощерилась и подмигнула жрице. Когда Атаульва поняла, какую ошибку совершила, несносная дочь вождя уже прыгнула с террасы и пустилась наутек.
Прославленная мамбо могла устоять перед насмешками врагов, но не сумела - перед красивыми дарами, а сиреневое перо гиппогрифа стоило дюжины гнольих сердец. Заклиная Эрзули, чтобы затуманила глаза случайных наблюдателей, Атаульва бросилась вдогонку за похитительницей пелерин.
Полную луну спеленали тучи, сулившие дождь; быстроногая дочь вождя оставила лачуги простолюдинов позади и скакнула к парапету, что делил город и лес: по ту его сторону шелестела зеленая тьма. Уари, чучело в перьях, перемахнула через камни, приземлившись внизу. Заслужив проклятие отставшей мамбо, она огляделась и принюхалась: по-новому дышал лес, скрывавший чье-то присутствие. Стало не до кривляний преследовательницы, потому что сквозь шорохи ночи донеслись нездешние голоса.
У границ Тувевамбы сидел чужак!
Маленькой змеей скользя через заросли, Уари жадно прислушивалась к тявкающей речи, которую не понимала. Скрытые ночной тьмой, в зарослях затаились, уверилась ийявата, хитроумные враги. Радуясь тому, как беззвучна ее нога, Уари кралась, пока не увидела плоские лбы и вытянутые морды псоглавых - презренных падальщиков, настолько плохих, что даже раб Тувевамбы брезгливо воротил от них нос.
Псоглавые жили в вечном унижении, ведь бог их, Каулема, был проклят праматерью, и проклятие пало на его потомство, иступив его и изуродовав. Их щенячьи орды терпели одно сокрушительное поражение за другим от всякого вождя Тувевамбы, пока не завелась среди них особая порода, угодная жрецам, которая доносила на своих же сородичей, если те замышляли новый набег, и жила вблизи городских стен, питаясь отбросами горожан.
Напрасно ийявата полагалась на ловкость: гиены потеряли разум, но не лишились нюха. Они встретили ее тревожным визгом, и некоторые псоглавые, одетые в шкуры собственных соплеменцев, корча из себя важных, заковыляли к дочери вождя. Уари гадливо улыбалась, предвкушая раболепие, однако поклон тварей оказался недостаточно низким, и юная похитительница пелерин ощутила толику страха. Она сжала кулаки и вызывающе поглядела в мутные глаза посла, пропуская мимо ушей его лай, по ошибке именуемый речью, и прослушала бы совершенно всё, пытаясь придать себе больше важности и устрашения, как вдруг ей в живот ткнулось что-то мягкое.
Уари опустила взгляд, обнаружив ластящегося черного медвежонка, повод от которого держала псоглавая тварь; тварь отдала его дочери вождя. Раскланявшись, дарители уползли прочь, и ничей визг не побеспокоил Уари.
Она уставилась на медвежонка, а он - на нее. Иявата скривила рожицу, и звереныш ткнул носом в ее руку, фыркнул и чихнул. Это не на шутку развеселило Уари, и та разразилась смехом, позабыв о тварях, о краденой накидке и о мамбо.
Лахсу. Лахсу - вот какой звук вылетел из твоего носа!
Когда совсем рядом раздалось зловещее цыканье, Уари обернулась на вышедшую из кустов Атаульву и пригрозила:
Ни шагу дальше. У меня боевой медведь, и я не кормила его еще ни разу.
Мамбо закатила глаза и, подойдя ближе, протянула руку дочери вождя, чтобы та взялась за ее пальцы. Лахсу не то зарычал, не то заурчал.
- То я слышу, - заметила Атаульва. - Вернемся, беспутная, и ты накормишь своего боевого медведя. Ты не представляешь, что с тобой здесь могли сделать.
- Их подарок лучше твоего цветка!
- Но не дороже моей пелерины.
У Атаульвы оказалась неожиданно сильная рука, и Уари подчинилась. Сила - это то, что стоило уважения.

Жрица возвращала ийявату в дом отца. Заморосил предсказанный дождь, но Атаульва не промокла, поелику проходила дорогой бедняков, и там над ее головой несли листья рафии, связанные зонтом; Уари такой почести не досталось, и красивая накидка вымокла, что, конечно, ранило мамбо в самое сердце. Троица уходила все глубже в каменные городские джунгли. Уари устала держать мамбо за руку и принялась играть с подарком псоглавых. Они подходили к ступеням великой пирамиды, на чьей вершине восседал правитель. Уже отсюда виднелись тяжкие сиреневые полотна и слышался отдаленный звон копий, украшавших их.
Уари наполнилась гордыней, как чаша пропойцы - вином, и заявила, что здесь ее земля, и пусть Атаульва не мешает играть с Лахсу. Мысленно распрощавшись с драгоценной накидкой, жрица не сказала ни слова и начала подъем в одиночестве.
Ступеней великой пирамиды выточили по числу свершений праматери - тысячу, возведя тем самым Тувевамбу на самый верх горы, к лоа. Атаульву не заботила старина, она видела перед собой кручу, восхождение на которую прошибет ее потом, судорогой и выставит изможденной на обозрение вождя.
Праматерь не брезговала унизить просителей, подумалось жрице.
На полпути, чувствуя, как силы покидают ее, Атаульва села у парапета и окинула ночной город взглядом.
Тувевамба начиналась у лесистого подножья гор, взбиралась по обветренным склонам приземистыми пирамидами и хранила вдосталь воды: горные ручьи, обстроенные мелкими дамбами, поили ее жителей. Город напоминал каменный ковер, скатившийся с холмов, и там, где полотно этого ковра цеплялось за скалы и рвалось, чернели прямоугольные Ямы, прославившие Тувевамбу. Высеченные в тверди и обложенные плитняком, Ямы походили на большие колодцы, поделенные на ярусы. Там держали слуг и рабов. Над мглой и вонью этих рабских жилищ строилась остальная Тувевамба, сильная жречеством и отмеченная знаками многоликих лоа. А сами лоа смотрели с гор на подвластный им лес.
Дом Атаульвы соседствовал с одной из ям и на городском каменном ковре занимал место, достойное бедняков, калек и ненужных старух. Гуалап вытеснил непокорную выскочку на окраины, к внешней стене, где лес рос дико и норовил украсть у обитателей их землю. Но Атаульва из опалы извлекла пользу - она превратила свое жилище в святилище Эрзули. Лишенная зандаларской брезгливости, она относилась ко всем одинаково: к притесненным ремесленникам, своим трудом умножавшим могущество жрецов; к увечным, больным и старым жителям, не способным приносить Тувевамбе пользу; к должникам, что стали слугами, и рабам. Атаульву любили, и любовь низких каст защищала ее от острого презрения властителей. Не только чернь уважала ауини. Видели, как Эрзули входила в свою служительницу, и та совершала чудеса от имени богини.
Гуалап, тень-копье Тувевамбы, с высоты ступенчатых храмов наблюдал за остроумной избранницей толпы, и ее дерзкие слова достигали ушей вождя: Атаульва пренебрегала кастами и говорила, что знает ничтожеств среди высоких хунганов и героев среди униженных рабов. Гуалап осаждал дерзкую по-своему, посылая к ней молодых и норовистых воинов, не имевших жен, так как знал, что женщине под силу отвлечь их от посягательств на его, Гуалапа, место, завоеванное кровью. Атаульве приходилось подчиняться. Ночи, когда к ней шли неопытные, но охочие до свершений и положения воины, видевшие в женщине лишь сосуд, были самыми опасными в ее жизни.
Гуалап не понимал, метит ли языкастая Атаульва наверх, словно великая Тувевамба - основательница племени. Хитрый вождь предложил ауини породниться, но с тем, что тела Атаульвы более никто, кроме него, не коснется. На это он получил ответ: “Эрзули согласилась взять тебя в наложники, но принадлежать тебе одному безраздельно? Нет, маас”.
Так затлела вражда.
Вспомнив эти слова, Атаульва поднялась и продолжила путь.

Храм на вершине продувался четырьмя ветрами; хлестали тяжкие полотна, и гремели украшавшие их лезвия копий. Атаульва ненавидела этот звук. Вместо приветствия она спросила:
- Почему тень-копье так… буквален? Не разумнее ли зажечь на крыше огни и поставить перед ними ворох копий, чтобы тени от древка и лезвия падали на пол?
Она знала, что Гуалап оценивает, насколько сильно утомил ее подъем, и внезапно передумала казаться могущественной. Грудь Атаульвы часто вздымалась, на лбу выступил пот, голос звучал истомленно, и вождь-великан усмехнулся без всякой напыщенности. Атаульва незаметно возликовала.
- Ты устала, женщина, и мелешь вздор.
- Твоя дочь получила в дар детеныша черного медведя, священного зверя бога Урсола, от псоглавых, которым ты позволил встать у стен. Прикажи умертвить медведя и отдай мне его сердце - бог Урсол виновен тем, что раздавил потомство Шадры.
Вождь с плохо скрытым удовольствием отказал Атаульве.
- Что тебе до Матери сетей, Атаульва? Жертва сердца купит тебе защиту от Огня Каулемы?
Вопрос изумил мамбо: она пришла просить из лучших побуждений, взамен услышав опасный навет.
- Ты опустился до мелких обвинений, Гуалап. Твари могли вложить в дар свое проклятие; они глупы, но праматерь не извела в них коварства Каулемы и не заглушила его визжащих заклинаний. Остерегись.
Налетал сырой ветер с севера, звеня в железе храма; трепетали пламя жаровен и сиреневые полотна. Ветер ловил разговор мамбо и вождя, бросал его обрывки над городом и нес прочь, в лес, и в этот лес въезжала гостья из северных кущей, известная как Бен’ар Фалескирская.

ID: 15538 | Автор: Toorkin Tyr
Изменено: 1 ноября 2018 — 4:34

Комментарии

Воздержитесь от публикации бессмысленных комментариев и ведения разговоров не по теме. Не забывайте, что вы находитесь на ролевом проекте, где больше всего ценятся литературность и грамотность.
1 ноября 2018 — 18:59 Toorkin Tyr

доне.не прошло и пяти лет)