Обещание


И Каэтана, ссыпав еще что-то со своей дощечки в котел, обернулась наконец:
- Шутки у тебя, Рик… Ты уздечку починил?
- Нет, - ответил рыцарь, усаживаясь на обрубок бревна рядом с дворфом. Воткнул глефу в снег рядом с собой и расправил на коленях ремни. – Щас, там малость самую осталось. Брайт пришел, кстати.
- И как они? Все в порядке?
- Были б не все – уже к тебе бы притащились. Нормально пришли, и груз принесли. Тоже вроде бы целый, к разговору пригодный.
И Каэтана вдруг поморщилась, будто от воспоминания о боли.
Гаррет порубил мясо и куда-то ушел. Дворф с перевязанной ногой, чуть сдвинув лапник с очажной ямы, помешивал палочкой в котле. Молчала посерьезневшая, как-то будто вдруг погасшая Каэтана. Вернулся Брайт – тоже хмурый; молча примостился рядом с рыцарем смерти на бревно.
- Ну, чё там? Разговаривает? – протыкая ремень трехгранной кожевенной иглой и продергивая дратву, осведомился Рик.
- Добром не разговаривает. Фланн с сержантом там с ним сами управятся… Вы кормить-то нас собираетесь или нет? Или хоть горяченького попить налейте.
Каэтана спохватилась, сдвинула лапник еще сильнее и сунула в яму руку – за котелком с ягодным отваром, стоявшим рядом с огнем, чтоб не остывал. Рик только плечами пожал и сполз с бревна на снег:
- Ты чего мостишься, как ворона на соборный шпиль? Садись давай по-человечески.
В самом деле, места на бревне было, мягко говоря, маловато, и сиделось Брайту неудобно. Ну, а рыцарю смерти все равно, где сидеть – на бревне или на снегу. Ему холодно не бывает. И простудиться тоже не светит.
Брайт еще даже отвар, налитый Каэтаной, не допил, как Рик закончил шитье и поднялся.
- Ладно, я это… уздечку пойду отнесу.
- Рик! – немедленно подхватилась жрица. – Куда?!
На сером лице рыцаря смерти отчего-то появилось смущение. Виноватое такое смущение. Выдернув из сугроба глефу и задумчиво поковыряв ею снег, он ответил:
- Да не волнуйся ты, рыжик. Я отнесу – и сразу вернусь. Я же вам еще когда обещал.
В свое время он действительно обещал – ей и Брайту. Еще в Борейской тундре он взял за правило убивать ставших ненужными пленных – убивать страшно, до неузнаваемости уродуя несчастных хотя и недолгими, но не по-человечески жуткими истязаниями. Солдаты были только за, руками рыцаря смерти они срывали на пленных культистах свое горе и свое ожесточение. Но однажды между ним, Брайтом и Каэтаной состоялся разговор. И Рик обещал. Он обещал никогда больше не касаться пленных, даже если попросят. Потому что не умел останавливать себя, от запаха боли и крови превращаясь в чудовище – чудовище не лучшее, чем твари Плети, одной из которых он не так давно был и сам. В бою-то некогда издеваться, в бою не до того, драться надо в бою – а вот с пленными совсем другое дело. Пленных ему действительно нельзя было касаться.
Рыцарь смерти обещал – и держался.
Ни непреклонный паладин, ни жрица, изболевшаяся душой за мертвого друга, не представляли себе, что он им обещал. Они шли по Нордсколу, забирались в глубь гиблой, насквозь промерзшей земли, живых в числе Плети становилось все меньше, и Рику почти нечем было утолить чудовищную жажду. Смерть, рыцарем которой он был, безраздельно властвовала вокруг.
Жрице и паладину было страшно. Они боялись, что их друг однажды просто не совладает с той тварью, что пряталась в нем. Что он снова станет бессмысленным убийцей, бешеным зверем – и перестанет быть собой. Они попросили пообещать.
И Рик обещал.
Ему тоже было страшно. А еще эти двое были его друзьями, и когда они попросили его… он не смог отказать. Ведь они боялись за него и хотели, как лучше. Они верили, что если держаться – это поможет. Он не верил. Он знал, что не поможет. Но они попросили. И он решил попробовать.
- Давай там скорей, - незаметно бросив на Каэтану обеспокоенный взгляд, сказал паладин.
С минуты на минуту от сержантских аргументов пленному станет довольно больно. А это значит, что жрица… Как обычно, в общем. Плохо будет жрице. Она, понятное дело, терпит – но легче-то ей от этого не становится.
И рыцарь смерти, выдернув из снега глефу, ушел. Он ушел туда, откуда плеснуло предчувствием боли на притихшую Каэтану и повеяло на него едва ощутимым, мучительным, таким вожделенным теплом. Нет, он не собирался нарушать обещание. Он даже подходить близко не собирался. Но и на месте усидеть не смог. Вот не смог, и все.
Уздечку рыцарь отдал дворфийке-наезднице, что постоянно возилась с грифонами. Побродил по краю лагеря, у последних палаток. Поковырял глефой снег, мало-помалу собирая волю в кулак. Бледные пальцы с темно-сизыми ногтями вздрогнули на черном древке оружия, сжимаясь, сжимаясь, все сильнее стискивая ременную оплетку. Тепло… жизнь, раскаленная болью до предела, оплывающая капля за каплей, будто свеча. Она дрожала и таяла, иссякала напрасно там, за кустами над склоном оврага – такая теплая, так бесконечно вожделенная...
В кустах позади затрещало. Рик обернулся – рывком, по-звериному. Из негустых зарослей за палатками, роняя с ветвей снег, вывалился недовольный сержант.
Тепло… тепло жизни, дыхание крови под кожей, под курткой, под хрупким железом кирасы… Тепло, тепло, тепло… Всем холодом и мраком своего существа рыцарь смерти впитывал это тепло, на беду себе оказавшееся близко, вдыхал его в себя, как воздух, как запах; но запахом сыт не будешь, и глефа дрогнула в окаменевшей руке: если вот прямо сейчас снизу вверх, наискось, от пояса до плеча…
- Чё ты тут… – угрюмо и зло начал сержант, едва завидев неприятную морду мертвого.
А когда подошел чуть ближе и разглядел выражение морды - опешил. Аж волосы под шапкой сами собой шевельнулись и мороз по спине продрал. Не любил сержант рыцаря смерти, да и кто его любил-то, с его гнусными шутками и вечной ухмылкой наискосок? Кто, кроме рыжей Каэтаны, которая всех любит, потому что тронутая? Но одно дело отвращение пополам с насмешкой, а другое дело жуть. Ужас. Все-таки лесной лагерь уже как-то подзабыл, что рыцарь смерти – не просто неприятный хам. Он чудовище.
И солдат подавился тем, что собирался сказать. Но жуть только обожгла мгновенным холодом по хребту и ушла, и пальцы рыцаря смерти ослабили хватку на древке оружия.
– Ты… это. Шел бы лучше помог. Сам вызывался. Вас, небось, таким вещам лучше нашего учили.
И сержант, дернув головой в сторону кустов над оврагом, сердито утопал за палатки, в лагерь. А Рик… Рик молча смотрел ему в спину. Смотрел, как смотрят на карту вражеской страны.
- Катись, катись уже, – вполголоса сказал он то ли спине, то ли себе самому.
Сержант не услышал.
Склон оврага здесь не был таким крутым, как у лагеря, и рыцарь смерти легко взбежал по нему наверх. Пленный стоял на краю яра, под деревом, привязанный за заломленные руки к стволу. На щеке у него влажно поблескивала черная, мокрая полоса ожога. И одежды на груди в темных потеках, и снег забрызган, и кровь по морде размазана – нос, что ли, ему разбили? Из носа, однако, уже не текло. Дымился костерок, рядом с ним в снегу валялся дворфийский армейский нож с закопченным лезвием. Хмуро скрестив на груди руки, подпирал плечом соседнее дерево Фланн. А лордеронец Охтайр, рыцарь-лейтенант Авангарда и командир всего этого лесного сидения, бродил перед дворфом и пленником взад-вперед, будто на привязи.
- Видал? – спросил он у Рика, раздраженно кивнув на привязанного культиста.
Как будто сам рыцаря смерти сюда позвал.
- Молчит, скотина, даже под ножом каленым молчит – и что с ним прикажешь делать? Убьем еще ненароком! Тогда другого пойдете ловить, а однажды нас выследят и прикроют всю нашу лавочку. Так что давай, воздействуй на него, раз уж пришел. Вас же как раз для этого… делали.
Рик молча смотрел на лейтенанта. Долгий взгляд был неприятным - тяжелым и липким, как настывшее железо. Потом он отвернулся, подошел к пленнику и не спеша воткнул глефу в снег рядом с собой.
- Нас для другого делали, - сказал он, и в опущенной руке блеснул узкое недлинное лезвие.
Вроде невозмутимо сказал, не обернувшись даже, но какое-то напряжение, ощутимое почти физически, грозовой тишиной сгущалось вокруг него. Лейтенант замолчал и сложил руки на груди, постучал нетерпеливо пальцами по пластине наруча.
- Ладно, - сказал дворф и отлепился от дерева. – Вы тут сами разбирайтесь. А я уже по горло сыт.
И ушел. Скрипучие шаги стихли за краем оврага. Горел солнечный зайчик на светлом лезвии в руке рыцаря смерти, яркой каплей повиснув на острие. А послушник вдруг поднял голову и заглянул ему в глаза.
Ты – наш, молчал взгляд карих выцветших глаз. Ты пришел. Ты не мог не прийти. Ты служишь тем, кто должен стать твоей пищей, этим клочкам бренной плоти, от которой они так боятся освободиться. Ты стал их рабом, ты пытался забыть, ты пытался бежать – и пришел. Ты не мог не прийти. Обернись, рыцарь. Ты слышишь, как пахнет кровь? Ты слышишь дыхание жизни? Она – твоя, рыцарь. Она будет твоей. Обернись…
Молчал рыцарь смерти, молчал послушник, беззвучно и вкрадчиво шептали, сощурившись, блеклые старческие глаза на молодом обожженном лице. Каменела, наливалась страшной тяжестью неподвижная фигура в сизой кольчуге, на торчащем из снега клинке рядом с ней разгорались руны, холодное злое свечение курилось и таяло, настывало мертвенной синевой. Обернись, обернись, там тепло, тепло, тепло, обернись, отбрось сомнения, ведь сомнения – удел слабых… И тихое, сдавленное рычание резануло мертвую тишину, и никто, кроме рыцаря смерти, не видел, как безмолвный шепот в глазах культиста захлебнулся, сменившись ужасом.
Нож вспыхнул на солнце и улетел в сторону, в снег, веером разбрасывая с лезвия тяжелые капли. Одежда на груди пленника распалась от плеча до плеча, разрез вмиг набух яркой, стремительной кровью, а потом Рик ухватил его за шиворот и рванул – в стороны и вниз. Что-то лопнуло с сырым, отвратительным звуком, будто мокрый ремень, Рика вмиг забрызгало кровью. Лейтенант вздрогнул и схватился за меч.
И тут пленный закричал. Отчаянно тонкий, стеклянным звоном исходящий крик иглой пронзил тишину и почти сразу иссяк, захлебнулся хрипом – как будто душу выплеснуло из тела, в страшной судороге изогнувшегося в путах. Но нет, бедняга все еще был жив. Рывок рыцаря смерти превратил его тело от плеч до пояса во что-то невнятно-кровавое, дымящееся в холодном воздухе. А забрызганный кровью Рик не спеша вогнал пальцы в это кровавое, куда-то между ребрами.
- Твою мать… - выдавил лейтенант и вырвал наконец из ножен меч. - Шегн! Оставь!
Пальцы сжались, плоть с влажным треском подалась, пленного в путах вытянуло струной, кровь струйкой выстрелила из рвущегося тела. Успел сделать два из шести шагов лейтенант. Рик рванул, швырнул в снег ошметки. В груди человека, за выломанными ребрами, что-то сизое натянулось и лопнуло, и стало видно, как внутри искалеченного тела быстро вздрагивает мокрый багрово-серый комок.
Тепло, тепло, тепло… Его всегда так мало, этого упоительного тепла – так отчаянно, безнадежно мало. Оно утоляет жажду лишь на мгновение, а потом исчезает, истаивает, будто в насмешку над попытками удержать его. Тепло уходит, уходит, оно катится огненной каплей по вечному мраку и холоду, будто кровь по клинку, а потом остывает навсегда, и тогда нужно искать новое тепло…
- Ты глухой?!
Еще два шага. И два осталось.
ID: 11310 | Автор: Morion
Изменено: 3 октября 2012 — 9:58

Комментарии (5)

Воздержитесь от публикации бессмысленных комментариев и ведения разговоров не по теме. Не забывайте, что вы находитесь на ролевом проекте, где больше всего ценятся литературность и грамотность.
3 октября 2012 — 8:17 Morion
3 октября 2012 — 12:04 Spathi

Рассказ весьма понравился. Каждый, в итоге, изображает рыцарей смерти немного по-своему, и предложенный вами вариант (с учетом виденных ранее) мне показался наиболее атмосферным и удачным.

Единственное, к чему придирусь, - в начале немного запутался, когда "в кадре" сразу появилось множество лиц, коих, скажем так, не сразу представили читателю, и сложно было "нарисовать" сцену, на которой играли актеры.

3 октября 2012 — 12:05 Zenov

Прочитал. В один из моментов (думаю понимаш какой) у меня аж ручки то похолодели. Но ничего, все обошлось.
ДДТ как всегда в тему, как всегда радует. Спасибо за рассказ, мне очень понравилось.

3 октября 2012 — 18:05 WerewolfCarrie

Каэтана в Норде что ли?

3 октября 2012 — 18:39 Morion

Это было, как явствует из функционирующего Наксрамаса и осажденной крепости Стражей Зимы, очень давно. Лич еще вовсю курил на троне.